Григорий Лепс на службе в Хабаровске 80х.

(про старшину здесь: Старший прапорщик Лихач) учил таджиков и узбеков русскому языку достаточно просто: сажал их в Ленинской комнате в их личное время (по вечерам в будни и в течение почти всего дня в воскресенье), давал каждому по газете «Красная Звезда» и заставлял читать текст и потом ему пересказывать.

Те видели, что остальной личный состав в то время, когда они читают газету отдыхает, занимается спортом, пишет письма и смотрит телевизор, начинали говорить по русски моментально.

Некоторые (самые хитрожопые, которые отлично говорили по русски, но включали «дурака») - уже через день.

Максимум через месяц т.н. «горные», в смысле призванные из аулов таджики и узбеки в нашей батарее прекрасно понимали и говорили по русски).

Старший прапорщик Лихач

Недавно встретил сослуживца по срочной службе в Барановичах (Белорусская ССР) 1989-1991 годы.

Разговорились, повспоминали, слегка прибухнули (как водится) в хорошем и вкусном баре и разговор зашел за нашего старшину, старшего прапорщика Лихача.

Так вот. Наверняка все слышали хоть один анекдот про вороватого и тупого прапора, над которым стебутся солдаты.

Наш старшина таким не был.

Он вытаскивал нас из любого блудняка, с губы, некоторых выводил из-под дизеля (дисбата), пару раз ловил меня в самоходе в городе…правда потом заводил особо провинившегося бойца в каптерку и 3,14здил.

Не сильно, но так, чтобы неповадно было. Обычно это работало.

На учениях, когда мы жили в машинах и палатках по несколько дней в лесу в запасном районе, он мотался в соседнее село и добывал нам к обеду или ужину свежее сало, молоко, масло. у него в каптерке всегда было для любого из нас запасное ХБ (летняя форма) или ПШ (зимняя форма), сапоги и портянки.

Любой из нас мог подойти к нему с любой проблемой и обычно он её решал.

Мы в батарее (БУЧ 2 - батарея управления части) между собой называли его «Батя».

Классный мужик. Часто вспоминаю.

Надеюсь жив еще.

Ответ на пост «"Караульный стреляет без предупреждения. "»

В авиации технику караул охраняет в нерабочее время.

В рабочее ЛА охраняют ДСП - дежурные по стоянке подразделений.

Тоже солдат с автоматом и двумя снаряженными магазинами, но есть разительные отличия.

Одет в техническую форму по сезону (читай, синяя роба без погон и берет без кокарды), ходит везде неприкаянно, общается с личным составом, пьет чай и курит невозбранно. Двое, как правило, потому что надо и отлучиться иногда.

ДСП перед началом рабочего дня вскрывает по допуску стоянку и принимает технику у караула (просто сотни печатей, на Ми-24 было 24 печати, а их было 10 плюс другие типы).

Ну то есть, идет обычная работа, а среди персонала шарятся два вооруженных чудака. Сам я однажды 4 месяца ходил каждый день. Да, спят они в казарме, поэтому ненапряжно.

И вот командование армии затеяло учения. Зима. Солдатушки по тревоге вооружились и высыпали на аэродром. Около сотни. Зимняя одежда у нас была ватная куртка с меховым воротником, ватные же ползунки, валенки и шлем технический.

Приезжает посредник и объявляет, что де сейчас высадится десант. Инженер (на самом деле зам по ИАС, майор и ветеран всего на свете) говорит:

- Тут вот сто человек в войну играют, а двое службу несут. У них патроны и забрать их я не имею права.

А эти жуки черные расползлись по аэродрому и все одинаковые, поди угадай, у кого в подсумке пустой магазин, а у кого полный. Хотя, вообще, повязка красная у дежурных, но она от грязи того, незаметна почти.

- И что, будут стрелять?

- А кто знает, что у них на уме? Нападение на стоянку же?

Посредник позвонил, куда надо, десант отменили.

Знатокам службы - да, знаю, что не так, не там и не в то время.

ХАБАРОВСК - ВЛАДИВОСТОК - ХАБАРОВСК

Май в ангарской тайге и май в городе Хабаровске – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Если в Ангарске только-только начинали лопаться почки на берёзах, то в Хабаровске уже ощущалось начало лета. Мы сильно одичали за пол года таёжной жизни и голодными глазами таращились на всех встречных женщин. Каждая казалась нам красавицей.

Часть в Хабаровске находилась на окраине города, прямо на улице имени незабвенного товарища Карла Маркса. За невысоким забором стояли дома, а в них жили гражданские люди. Это было чудом.

Заняться по приезде в новую часть нам было нечем, пополнение ещё не подвезли, и поэтому свободного времени было много. Впервые за пол года у меня появилась возможность почитать книгу, посмотреть телевизор или, надев спортивное трико, побегать за территорией части, вдоль улицы. Командование такие выходы за ворота не запрещало. Через пару дней нас стали ставить в сержантские караулы, то-есть вся смена состояла из одних сержантов. Через сутки автомат на плечо, к нему примкнут магазин с тридцатью боевыми патронами и ещё два таких же магазина на ремне. Невольно вспоминалась учебка. Там мы ходили в караул с пустым магазином, и когда морозной ночью на помойке за дырявым забором грызлись стаи то ли крупных собак, то ли волков, бывало жутковато. Здесь же, несмотря на дислокацию в городе, в караул шли с полным боекомплектом, а причиной тому была близость границы с братским Китаем. Если кто-то помнит, отношения СССР и КНР в те времена были очень непростыми.

Такой вот весёлой, караульно – отсыпной жизнью нам дали пожить дней десять. А потом добрый незнакомый старлей, с круглой физиономией, на которой природа забыла вырезать глаза, дал нам сорок минут на сборы и мы отправились на железнодорожный вокзал, где у перрона уже стоял поезд «Москва – Владивосток». Мы проезжали удивительные места. Это был край, где когда-то бродил Арсеньев со своим верным Дерсу Узала, край приамурских и приморских партизан, край могучих рек и могучей тайги, край уссурийских тигров, женьшеня и мужественных людей. Нужно ли говорить, что весь путь до Владивостока я просидел у окна и простоял в тамбуре. За окном была ночь, но спать в эту ночь я не мог. Утром наш поезд паровозом (наш состав тащил именно паровоз!) упёрся в Тихий Океан!

Из плацкартного вагона мы пересели в пригородную электричку. Замелькали названия станций: «Первая речка», «Чайка», «Седанка», «Вторая речка», мы вышли из вагона и пошли по крутому склону сопки, через посёлок, к берегу Амурского залива. На берегу стояли три древних вагончика - балка, в которых нам предстояло жить. От них до воды залива было не более двадцати метров. Невдалеке высился островок с вкусным (как я потом узнал) названием «Коврижка». Я был счастлив.

Служба мёдом не казалась. Утром, после завтрака, мы строем шли к складу горюче – смазочных материалов, где в три яруса складировались двухсотлитровые железные бочки с соляркой. Эти бочки нужно было грузить на плашкоуты - маленькие баржи, которые затем буксир тащил на пароход. Топливо мы отправляли на Сахалин, где находилась одна из рот нашего батальона. В свободное время я шлялся по берегу Амурского залива, ловил и пытался засушить морских звёзд, искал раковины. Вагончики стояли у подножья сопки Любви. Не знаю, как там было с любовью, а вот матросы, пришедшие из загранки и получившие бешеные по тем временам деньги, катали с этой сопки цельные круги сыра. Это было в семидесятом, когда в магазинах Хабаровска, кроме вина на разлив продавали только рыбные котлеты и рыбные тефтели в томате. Очень тянула к себе вода, но в это время года купаться было ещё рановато. Невыносимо хотелось попасть на остров. У берега стояло несколько лодок, одна из которых не была привязана. Не помню, где раздобыл вёсла, но на острове «Коврижка» я всё-таки побывал и вернулся назад с большими приключениями, т.к. поднявшийся ветер отнёс лодку далеко от наших вагончиков.

Старлей со щелями вместо глаз был у нас в вагончиках редким гостем. Где он пропадал – не наше дело, но когда появлялся, выхлоп спиртным от него был сногсшибательным. Он залезал на поставленную на попа бочку, по Наполеоновски складывал руки на груди и орал:

- Младший сержант Трухачёв, … твою мать!

- Я! – отвечал Юрка!

- Будете за старшего . вашу мать! До обеда загрузить плашкоут, … его мать! В тринадцать сводить людей на обед, … их мать, в семнадцать – отдыхать, … вашу мать!

- Есть! – отвечал Юрка и добавлял негромко, - … твою мать! Раз в неделю, как и было положено по уставу, старлей водил нас в посёлок, в кино. Время пролетело как в счастливом сне, а потом опять вагон, опять Хабаровск.

Пока мы катали бочки с дизельным топливом на берегу Амурского залива, в батальон привезли пополнение. По прибытии в часть мы были вызваны в штаб и заслушали приказ о назначении на должности. Этот приказ был для меня бо-о-ольшим сюрпризом! Я и Валера Потупчик назначались на должности заместителей командира взвода. С Валеркой было всё ясно. Он единственный из нас окончил учебку в звании сержанта, остальные, в том числе и я были младшими сержантами и я не понял, чем руководствовалось начальство, выбрав из пятнадцати человек именно меня.

Молодёжь поселили в отдельной казарме и мы, ещё пол года назад такие же зелёные, стали делать из прибывших кемеровских и казанских разгильдяев строевых воинов. Были мы им и папами, и мамами, и начальниками. Вот один эпизод: на завалинке казармы сидит боец, держит в руках письмо и плачет. По колючей морде течёт скупая мужская слеза. Если он бреется утром, то на вечерней поверке получает наряд за то, что небритый. Если бреется вечером – получает наряд утром. Поэтому бриться ему приходится дважды в сутки. Так вот, сидит на завалинке этот Вова Макагончук и сильно горюет.