Тишь и Тишина - Журнал Костика — ЖЖ

Тишина начинается утром в пятницу, когда они пьют кофе: длиннорукие джезвы, купленные на Стамбульском рынке, такой усатый продавал: две набором и чашки; на столе два бокала с охлажденной водой. Звякает ложечка. Шумное утро: кухонное окно в переулок, каждая машина притормаживает перед поворотом в соседний. А еще мальчик с няней из дома напротив — между восемью и половиной девятого, на пороге торгуются: одна сторона должна “быть хорошим мальчиком”, другая — купить в парке мороженное; Рон и Тишь как-то спорили, дают на это деньги родители мальчика или няня платит ежедневный налог из собственной зарплаты. Тишина обнаруживается вдруг: Тишь ставит чашку под капризный детский голос, а ложечка звякает уже в Тишине. Как ватой наполнили кухню — не звука извне, ложечка стихает долго, как колокольный звон. Тишь не пугается, протягивает руку к низкой форточке — впускает привычный переулочный шум. “И два мороженных! — Нет, одно — Нет, два!” — слышат они и улыбаются мальчику, его няне и друг другу.

Снова приходит Тишина в обед, в сонное время, поэтому ее приход Тишь не замечает. Прозрачная вата снова заполняет дом и где-то далеко поет женский голос. Тишь медленно встает — ни звука, вытягивает руку с книгой, отпускает, ожидая: книжка будет падать медленно-медленно. Падает как всегда, только беззвучно; обложкой вверх, видно, что надорвался бумажный корешок. Тишь поднимает руки к вискам, на границе Тишины скрипит какая-то дверь, и все кончается, вокал смолкает, приходят привычные звуки и топает по карнизу голубь.

Следующим утром Тишина уже ждет на кухне: Тишь смотрит, как Рон кладет специи в джезву: смело, щедро. У него в руке кофейной ложечка с историей, серебряная: тетка принесла ее “на зубок”, кормить крошечную племянницу много-много лет назад. Он ставит кофе на песок, по кухне разливается запах, и Тишина зазвенит еще громче. Ничего подобного нет в наборе специй, они купили на гаражной распродаже, дорогой французский набор, в первый же день Тишь полезла в словарь и надписала аккуратно каждую баночку, сейчас она лихорадочно вспоминает, сколько же они заплатили — ну что-то очень дешево, ну очень, а запах плывет по кухне, и Тишина победно звенит. Тишь перебирает гаражные покупки, когда ей становится страшно: она понимает, что это запах самой Тишины, просроченные французские специи ни при чем; Рон понял это раньше, думает она, понял и затеял возню с баночками, становится еще страшнее — с чашкой в руке вон из кухни, вниз по лестнице, и он не окликает, это — самое страшное.

Остаток утра Тишь проводит в магазинчике за углом. Сначала хочет щенка: глупого, неуклюжего. Что бы скулил, лез везде, лаял на солнечные зайчики; такого, уверена Тишь, не выдержит никакая нечисть. Потом представляет испорченный ковер, кучки и хочет кошку, но вдруг сбежит? Нечисть это же не мыши, в конце концов: и потом — ведь будет драть мебель. Все кошки дерут мебель, не так ли? И Тишь заводит цветы, прямо с утра. Придирчиво перебирает с продавщицей горшки: цветы должны быть самые домашние: фиалки, герань. Анютины глазки, душистый горошек. Фикус. Благопристойные, ответственные цветы — по горшку на каждый пролет стены, а на лестничную площадку вот этот большой вазон. По цветку в каждый угол, и каждый станет ее агентом влияния, в каждом углу пусть пахнет так, как выбрала она, никаких таинственных специй; будь Тишь кошкой, этого можно было бы добиться куда как проще.

Независимо от нее, Рон тоже принимает участие в обживании углов: когда Тишь возвращается домой, у двери ждет заказанный через интернет сверток, в квитанции значится: “Репродукция 12”х16””, она решает не смотреть, что там, до прихода Рона.

С цветами получается хорошо, магазин прислал рабочего — прибить что нужно и помочь расставить тяжелое. Рону нравится чрезвычайно, после ужина он ходит по дому с чашкой чая и любуется, по глотку у каждого цветка — за его здоровье. Достают “репродукцию 12”х16”” — это Яцек Йерка “Обед с Братьями Гримм”. Тишь не сразу понимает, что там нарисовано: Тишина на картине притаилась под столом, спряталась в розовом бутоне. Рон смотрит на Тишь, герань в простенке, потом на “Братьев” и прячет репродукцию обратно, вечером уносит сверток в подвал; все равно некуда повесить — Тишь и герани победили.

Цветы предают ее через два дня — два спокойных дня, без Тишины, с нормальными, в меру шумными ночами. В горшке между ванной и туалетом, или это был горшок сразу за туалетом? — пробивается нечто синенькое с набухшим красным бутоном. Тишь хочет вырвать, но росток цепляется крепко внутри горшка: когда она тянет, угрожающее сыпется через край земля. Вернувшись с кухонными ножницами для птицы, Тишь стоит перед туалетом, готовясь заплакать: злополучного ростка нет. Она не помнит точно, в каком из двух горшков он появился, теперь его нет ни там ни тут, нет и земли на полу, или она не высыпалась, а только могла высыпаться? Постояв, уходит в спальню, оставшиеся цветы в тот день не поливает.

Тишина — как будто чужой дядюшка, доморощенный фокусник, вечно роняющий из рукава карты и забывающий фокус на середине. Он поворачивается спиной к вечеринке, а вы, вы сидите там, у буфета: вам смертельно надоели и дядюшкины фальшивые фокусы и вымученное удивление гостей, поэтому — “смотреть знаменитые бабушкины бокалы”, дядюшка поворачивается, злосчастная карта оживает престарелой Дамой Червей, подбирая юбки, с трудом карабкается в рукав, из уголка дядюшкиного рта вырывается язычок радужного пламени. Язвительная усмешка — только вам, и сейчас он повернется обратно, опять станет мешковатым и неуклюжим, но в это мгновение вы знаете правду, только вы двое. Он величайший фокусник, маг; схватить за руку, зашепчутся: сумасшедшая, скажут: забавный одинокий старикан, причуды, а сколько коктейлей вы выпили, отличные коктейли правда? — хозяину открыть бар — золотое дно. Знает все это старый обманщик, сейчас же неуклюже растопыривает пальцы, роняет волшебный пятак и уходит от вас безнаказанным. Каждый день уходит безнаказанной и Тишина — растворяется, прячется в шуме, стоит чихнуть, открыть форточку, хлопнуть дверью. Нет у Тишь ни улик, ни свидетелей, она боится спросить Рона, боится, что и он предаст, солжет, защищая Тишину, поднимет брови: о чем ты, глупенькая.

Ночью, во время привычного, в меру страстного супружеского секса, Тишина приходит опять. Тишь не слышит ничего, кроме дыхания, сначала Рона и своего, потом — только своего. И еще где-то на грани слышимости, как будто скребется мышь — совсем тихонько. Тишь смотрит в лицо мужа далеко вверху, стараясь двигаться в такт: не слыша, как он дышит, это не просто. Наконец мышь перестает скрести, и в Тишине что-то мягко падает. Синий росток выкопался, выбрался из горшка и медленно, поводя слепым бутоном, ползет по коридору — в кошачий лаз, в сад. Утром Тишь стирает шваброй след, закусив губу и стараясь не плакать: цветы все равно надо поливать, в горшки не смотрит, вода льется на пол: пожалуй, от щенка было бы меньше грязи.

В среду утром Тишина наглеет окончательно. Вчера Тишь оставила зонтик в прихожей, теперь его нет. Тишь ищет — излишне шумно, двигая предметы. Находит и зовет Рона в свидетели: как зонтик оказался в шкафу? И только охает: как — ты поставил, зачем? Поднимается с зонтиком в спальню, садится на уголок кровати. Точно врет, к чему только? Защищает проклятую Тишину или ее успокаивает? Муж приходит к ней, забирает зонтик из рук, смотрит внимательно. Тишь соглашается идти к врачу: нервы, да, может быть. Идет к ЛОРу, тот лезет холодным в уши, все в порядке со слухом, нервы да, может быть, давно вы замужем?

Зонтик Тишь относит на помойку, покупает взамен красивый, на длинной деревянной ручке; открываясь, он упруго хлопает, как птица крыльями. Выходит из магазина с новым зонтом, хочется в гости, она идет к кузине. В книжном магазине перечитывает знакомые с детства бессмысленные стихи, перебирает веселые детские книжки для племянников, покупает чуть не дюжину. Пьют чай, дети возятся на ковре, новый зонтик в углу. От кузины заказывает домой пиццу на ужин.

Просыпается ночью, в Тишине: Рон рядом, но дыхания не слышно. Лежит, слушает и догадывается: Тишина что-то прячет, что-то в доме. Прямо сейчас происходит нечто скрытое ею: шлепают босые ноги или звонко катится из потайного сейфа позеленевшая тяжелая монета, что-то тайное живет тихонько. Встает, берет с тумбочки телефон — светить на лестнице. Больше не боится, знает: боятся как раз ее. Боятся, прячутся за Тишиной, скрываются где-то в доме. Проходит по комнатам не зажигая свет, потом первый этаж, коридор, чтобы не спугнуть — босиком по холодному полу. Нашла. Вот что пряталось в Тишине: дверь в подвал. Тишь знает, что за ней: туманный луг, речной запах и что-то плещется в черных камышах; подходит, кладет руку на холодную ручку — страшно. Если собраться с духом, отодвинуть задвижку, открыть, там будут привычные ступени вниз: третья скрипит, на последней засохла белая краска; но прямо сейчас, пока дверь заперта, даже сквозь доски чуть-чуть пахнет речной тиной. От бессилия Тишь злится, шагает мимо. Наверх, в спальню, к Рону под одеяло, в тепло. Обнимает, прижимается и понимает: он не спит, лежит с открытыми глазами, слушает, как в черных камышах у заливного луга за подвальной дверью плещется русалка. Тычет под ребра, очень натурально, спросонья, что случилось, а ответить нечего и тогда она начинает плакать: горько, взахлеб. Утром Тишины нет, взяла выходной, испугалась, что выдала себя, но Тишь уже решила: они поедут на озера, давно не устраивали каникул и даже нечего тут обсуждать, звонит днем и договаривается, очень удачно и недорого, потому что не сезон. И день проходит, и ночь самая обычная, она спит без задних ног, и утром безо всякого завтрака вызывают такси.

Записную книжку, ну зачем тебе книжка, голос почти не дрожал, он смотрел в сторону, забыл книжку, поставил оба чемодана, пошел к дому, минуту, ладно, я сейчас. Она простояла эту минуту, ну не бросишь же чемоданы прямо на улице, минуту, не больше, а потом пришел настоящий страх, Тишина поползла из дома мимо нее и заполнила переулок. Она перестала слышать эту проклятую машинку для стрижки газонов через два дома, вечно она у него глохнет, бросилась к дому, тут уж не до чемоданов, и, кажется, слышала, как хлопнула дверь подвала, полицейский все переспрашивал: вы слышали, или вам показалось, именно дверь в подвал, мэм, сразу к подвальной двери. Ручка еще хранила его тепло, но там была лестница вниз, и свет зажегся автоматически, как положено, белое пятно на последней ступеньке, старые полки без стекол, сломанный тренажер; никого там не было: эхо ее крика и пахло сухой пылью.

Полицейский не смеялся над ней, говорил: прочешем округу, соседей уже опрашивают, мэм, ваш муж никуда не звонил сегодня утром. Мотала в ответ головой: сил нет даже быть благодарной полисмену, такой внимательный. Записной нижки нет на столике, значит — уже лежала в кармане, когда он шел к дому. И никого не найдут: машинка назойливо стрекочет, глоса перед домом. Тишина ушла, ушла совсем — за дверью всегда будет подвал. Тишь станет специально просыпаться ночью, без будильника, сама. Просыпаться и слышать привычные ступени за дверью внизу, и тишина будет самая обычная, она додумала до этого момента стало еще страшнее, тогда стала думать: а как же чемоданы, чемоданы остались на улице! Мы занесли их в дом, мэм, можем мы посмотреть, что внутри чемодана вашего мужа, вы не против, мэм. И Тишь, стиснув виски руками, шептала в ответ: смотрите, смотрите, ничего там такого нет, смотрите, совсем нет ничего такого, и больше не будет — ну как вы не поймете.