Василий Тёркин. 25. Дед и баба (Александр Твардовский)
Третье лето. Третья осень. Третья озимь ждёт весны. О своих нет-нет и спросим Или вспомним средь войны.
Вспомним с нами отступавших, Воевавших год иль час, Павших, без вести пропавших, С кем видались мы хоть раз, Провожавших, вновь встречавших, Нам попить воды подавших, Помолившихся за нас.
Вспомним вьюгу-завируху Прифронтовой полосы, Хату с дедом и старухой, Где наш друг чинил часы.
Им бы не было износу Впредь до будущей войны, Но, как водится, без спросу Снял их немец со стены:
То ли вещью драгоценной Те куранты посчитал, То ль решил с нужды военной, — Как-никак цветной металл.
Шла зима, весна и лето. Немец жить велел живым. Шла война далёко где-то Чередом глухим своим.
И в твоей родимой речке Мылся немец тыловой. На твоём сидел крылечке С непокрытой головой.
И кругом его порядки, И немецкий, привозной На смоленской узкой грядке Зеленел салат весной.
И ходил сторонкой, боком Ты по улочке своей, — Уберёгся ненароком, Жить живи, дышать не смей.
Так и жили дед да баба Без часов своих давно, И уже светилось слабо На пустой стене пятно…
Но со страстью неизменной Дед судил, рядил, гадал О кампании военной, Как в отставке генерал.
На дорожке возле хаты Костылём старик чертил Окруженья и охваты, Фланги, клинья, рейды в тыл…
— Что ж, за чем там остановка? — Спросят люди. — Срок не мал…
Дед-солдат моргал неловко, Кашлял: — Перегруппировка… — И таинственно вздыхал.
У людей уже украдкой Наготове был упрёк, Словно добрую догадку Дед по скупости берёг.
Словно думал подороже Запросить с души живой. — Дед, когда же? — Дед, ну что же? — Где ж он, дед, Будённый твой?
И едва войны погудки Заводил вдали восток, Дед, не медля ни минутки, Объявил, что грянул срок.
Отличал тотчас по слуху Грохот наших батарей. Бегал, топал: — Дай им духу! Дай ещё! Добавь! Прогрей!
Но стихала канонада, Потухал зарниц пожар. — Дед, ну что же? — Думать надо, Здесь не главный был удар.
И уже казалось деду, — Сам хотел того иль нет, — Перед всеми за победу Лично он держал ответ.
И, тая свою кручину, Для всего на свете он И угадывал причину, И придумывал резон.
Но когда пора настала, Долгожданный вышел срок, То впервые воин старый Ничего сказать не мог…
Все тревоги, все заботы У людей слились в одну: Чтоб за час до той свободы Не постигла смерть в плену.
В ночь, как все, старик с женой Поселились в яме. А война — не стороной, Нет, над головами.
Довелось под старость лет: Ни в пути, ни дома, А у входа на тот свет Ждать в часы приёма.
Под накатом из жердей, На мешке картошки, С узелком, с горшком углей, С курицей в лукошке…
Две войны прошёл солдат Целый, невредимый. Пощади его, снаряд, В конопле родимой!
Просвисти над головой, Но вблизи не падай, Даже если ты и свой, — Всё равно не надо!
Мелко крестится жена, Сам не скроешь дрожи! Ведь живая смерть страшна И солдату тоже.
Стихнул грохот огневой С полночи впервые. Вдруг — шаги за коноплёй. — Ну, идут… немые…
По картофельным рядам К погребушке прямо. — Ну, старик, не выйти нам Из готовой ямы.
Но старик встаёт, плюёт По-мужицки в руку, За топор — и наперёд: Заслонил старуху.
Гибель верную свою, Как тот миг ни горек, Порешил встречать в бою, Держит свой топорик.
Вот шаги у края — стоп! И на шубу глухо Осыпается окоп. Обмерла старуха.
Всё же вроде как жива, — Наше место свято, — Слышит русские слова: — Жители, ребята.
— Детки! Родненькие… Детки. Уронил топорик дед. — Мы, отец, ещё в разведке, Тех встречай, что будут вслед.
На подбор орлы-ребята, Молоде́ц до молодца́. И старшой у аппарата, — Хоть ты что, знаком с лица.
— Закурить? Верти, папаша. — Дед садится, вытер лоб. — Ну, ребята, счастье ваше — Голос подали. А то б…
И старшой ему кивает: — Ничего. На том стоим. На войне, отец, бывает — Попадает по своим.
— Точно так. — И тут бы деду В самый раз, что покурить, В самый раз продлить беседу: Столько ждал! — Поговорить.
Но они спешат не в шутку. И ещё не снялся дым… — Погоди, отец, минутку, Дай сперва освободим…
Молодец ему при этом Подмигнул для красоты, И его по всем приметам Дед узнал: — Так это ж ты!
Друг-знакомец, мастер-ухарь, С кем сидели у стола. Погляди скорей, старуха! Узнаёшь его, орла?
Та как глянула: — Сыночек! Голубочек. Вот уж гость. Может, сала съешь кусочек, Воевал, устал небось?
Смотрит он, шутник тот самый: — Закусить бы счёл за честь, Но ведь нету, бабка, сала? — Да и нет, а всё же есть…
— Значит, цел, орёл, покуда. — Ну, отец, не только цел: Отступал солдат отсюда, А теперь, гляди, кто буду, — Вроде даже офицер.
— Офицер? Так-так. Понятно, — Дед кивает головой. — Ну, а если… на попятный, То опять как рядовой.
— Нет, отец, забудь. Отныне Нерушим простой завет: Ни в большом, ни в малом чине На попятный ходу нет.
Откажи мне в чёрствой корке, Прогони тогда за дверь. Это я, Василий Тёркин, Говорю. И ты уж верь.
— Да уж верю! Как получше, На какой теперь манер: Господин, сказать, поручик Иль товарищ, офицер?
— Стар годами, слаб глазами, И, однако, ты, старик, За два года с господами К обращению привык…
Дед — плеваться, а старуха, Подперши́сь одной рукой, Чуть склонясь и эту руку Взявши под локо́ть другой, Всё смотрела, как на сына Смотрит мать из уголка.
— 3акуси ещё, — просила, — Закуси, пое́шь пока… И спешил, а всё ж отведал, Угостился, как родной. Табаку отсыпал деду И простился.
— Связь, за мной! — И уже пройдя немного, — Мастер памятлив и тут, — Тёркин будто бы с порога Про часы спросил:
— Идут? — Как не так! — и вновь причина Бабе кинуться в слезу.