Бунин. Чистый понедельник: любовь, Москва, религия и смысл

Не правда ли, какие-то вещи остаются неизменными даже спустя столетие?

Иван Алексеевич Бунин пишет это в тысяча девятьсот сорок четвертом году. В Москве уже давно не "тепло освещаются витрины магазинов", а он на юго-востоке Франции описывает рестораны, трактиры, капустники так, как будто только что зашел домой, вернувшись из «Праги», «Эрмитажа», «Метрополя».

Любовные отношения безымянных главного героя и героини разворачиваются в холодной зимней Москве, где они посещают театры, концерты, рестораны, не заговаривая о будущем, многого не проясняя для себя. Он часто произносит слово «странно»: «странны были и наши с ней отношения», «странная любовь», она же, если верить повествованию, все больше молчит: «была чаще всего молчалива», «но молча», «молчала».

Настолько ли молчалива эта «Шамаханская царица», как ее называет в рассказе известный актер Качалов? Вероятно, да. Еще вероятнее то, что ее вездесущее «молчание» носит скорее метафорический характер. Не столько она мало говорит, сколько не говорит ему того, что ему необходимо услышать. Не дает ответов.

Она ровно отозвалась из темноты:

- Я, я знаю! - воскликнул я. - И буду ждать, когда и вы узнаете, что такое любовь, счастье!

Для него здесь все решено, все ясно: он знает, что для него это любовь и – «великое счастье». Для нее же, похоже, все далеко не так определенно. Складывается впечатление, что она сама не знает, чего хочет, она метается от одного занятия к другому, от курсов к концертам, от трапез «с московским пониманием дела» к летописным сказаниям. По поводу счастья она говорит «счастье наше, дружок, как вода в бредне: тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету», а любовь… Про любовь она ничего прямо не говорит, но зато прямо говорит про искус:

- Конечно, красив. Качалов правду сказал. "Змей в естестве человеческом, зело прекрасном. "

Для нее весь мир, смысл мира, а, следовательно, и источник счастья, все время недосягаемы, неуловимы, она живет с осознанием непостижимости божественного замысла: «А зачем все делается на свете? Разве мы понимаем что-нибудь в наших поступках?»

Для нее этот смысл, смысл всего, смысл жизни – расширяется, живет во многом: в летописных сказаниях, в звуке колокола, в древних монастырях, в православных обрядах. Вместе с тем это, как она говорит, «не религиозность», это, скорее, острое «чувство родины, ее старины».

А для него напротив – смысл жизни сужается до их отношений. До нее. До ее следов на снегу: «с умилением глядел на ее маленький след, на звездочки, которые оставляли на снегу новые черные ботики». Она это понимала. Именно это заставило ее воскликнуть: «Правда, как вы меня любите!» Она понимала, что значит для него все – в то время как для нее «все» не значил, кажется, ни один человек, ни одна вещь, ни одно занятие. Или.

Или значило. «В Москву не вернусь, пойду пока на послушание, потом, может быть, решусь на постриг». Вот и конец любовной истории.

Она оказалась сильна в своем выборе. Она нашла что-то выше, больше земной любви. Или же она «отступила», своей блажью разрушив жизнь человеку, который безумно ее любил? «И долго пропадал по самым грязным кабакам, спивался, всячески опускаясь все больше и больше».

Что в этом рассказе значит православие? То высшее, к чему должен прийти каждый? Ее поступок – подвиг ли это или преступление? И если православие – это та истина, к которой надо прийти, то главный герой к ней, похоже, так и не приходит: после ночи с ней он идет в Иверскую часовню, два года спустя заходит в Архангельский собор, «точно ожидая чего-то» (то есть пытается как-то прийти к тому же, может быть, понять ее выбор), потом в Марфо-Мариинскую обитель…

И оттуда, встретив «взгляд темных глаз», «поворачивается и тихо выходит из ворот». Что это значит? Что земное в нем слишком сильно. Что он не может утешиться духовным, все никак не может оправиться от той потери. Что любовь была, как всегда у Бунина, «солнечным ударом».

Автор не дает оценок и не иллюстрирует посредством литературы собственные философско-религиозные убеждения. И если нам хочется решить, кто в этой ситуации прав, а кто виноват, нам придется исходить из собственных взглядов и мнений – Бунин зацепок не оставил.

Он и писал это, быть может, от одной лишь тоски по России, по Руси, по Москве. Пытался, возможно, ответить не на вопрос «что есть любовь?» или «что есть религия?», и даже не на «что есть счастье?», а скорее: что есть Россия?

В уста главной героини он, думается, вкладывает именно свое понимание России: не как эдакой наигранной «русскости» («желтоволосая Русь»), но как неподдельной древности ее, православности, суровости («только в каких-нибудь северных монастырях осталась теперь эта Русь»).

Она говорит своему спутнику: «Вы не можете понимать так, как я, всю эту Москву». Какую всю эту? Москву во всем ее разнообразии, в ее базарности, безвкусии, щедрости и роскоши. В ее смешении всего и вся («внизу дикие мужики, а тут блины с шампанским и Богородица Троеручица»). В том числе в ее азиатскости.

Азиатскость столицы. То, о чем писал Есенин: «золотая дремотная Азия опочила на куполах». Эта азиатскость, южность, восточность – как что-то общее, что-то в духе монголо-татарского нашествия, где и степные монголы, и мусульманский Ближний Восток, – проскальзывает на протяжении всего рассказа.

Героиня обладает «индийской, персидской» красотой, а герой – «южной, горячей». Он думает: «что-то киргизское в остриях башен на кремлевских стенах», отмахивается от «восточной мудрости», мысленно называет ее «восточной красавицей», одной линией соединяет Москву и Индию: "Москва, Астрахань, Персия, Индия!" Она же восклицает: «Ведь это Индия!», глядя на икону Богородицы Троеручицы.

Индийская, киргизская, итальянская, православная – какая угодно Москва со своими обителями и куполами, со своими лунными метелями, заставляющими клонить голову – вот о чем вспоминал Иван Алексеевич Бунин, сидя в Грассе, ныне знаменитом как поле деятельности Жан-Батиста Гренуля… Вот о чем весь рассказ. И о смысле – который есть как в быстротечной любовной страсти, так и в длительном подвиге монашества. И все его ищут своими путями.