В ДЕНЬ СТОЛЕТНЕЙ ГОДОВЩИНЫ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ЛОУЭЛЛА

Мы отдаем сегодня дань памяти одному из великих литераторов. Что более всего поражает меня в славной группе новоанглийских писателей — Эмерсоне и Лонгфелло, Готорне, Уитьере и Торо, Мотли, Холмсе и Лоуэлле — это свойственные им чувство меры и величие духа. Они были необыкновенными людьми и прекрасными писателями, нрава простого и бесстрашного.

Сознаюсь, для меня Джеймс Рассел Лоуэлл — скорее критик и мастер прозы, чем поэт. Его безраздельная преданность Словесности сверкает, как путеводная звезда, над утлым челном культуры. Его юмор, широта взглядов, мудрость, всеобъемлющий характер деятельности вряд ли имеют себе равных в вашей стране. Не столь великий мыслитель и поэт, как Эмерсон, уступавший в творческом накале Готорну, в оригинальности философии и образа жизни — Торо, в остроумии и причудливости воображения — Холмсу, он все это мог оценить лучше, чем кто-либо другой, а как исследователь и критик литературы он превзошел их всех.

Я не надеюсь прибавить что-нибудь новое к уже существующей в Америке высокой оценке Лоуэлла — критика, юмориста, поэта, редактора, преобразователя, литератора, государственного деятеля. Но да будет мне позволено напомнить вам два его высказывания: «Я наделен отнюдь не пророческой остротой зрения, но, когда я смотрю вниз в надежде узреть райскую долину среди величественных гор, я не вижу ничего, кроме черных руин, и повсюду в мире мне слышатся стоны обездоленных. И тогда мне кажется, будто сердце мое вот-вот перельется в прекрасный гимн, имя которому — Евангелие Перемены, несущее утешение и силы угнетаемым,— и в этом заключена моя безумная надежда». Такова одна из характерных черт молодого Лоуэлла, благородного врага несправедливости, Лоуэлла-человека. А вот другое его высказывание: «Нации, говорящие по-английски, должны воздвигнуть памятник пребывавшим в заблуждении строителям вавилонской башни, ибо как слияние разных потоков крови сделало их одной из самых деятельных современных рас, так и смешение разных наречий даровало им язык, возможно, наиболее приспособленный для выражения благородной мысли поэта». Это—другая черта,, присущая Лоуэллу, ревностному поборнику Литературы. Таково было его отношение к нашему языку.

Интересно знать, г-н президент, что бы почувствовали те, кто в XIV, XV, XVI столетиях ковали наш язык, если бы они могли войти в этот зал сегодня, и внезапно мы увидели бы среди нас людей, облаченных в монашеские рясы, домотканые одежды, сверкающие латы, если бы они вернулись сюда из страны, что больше даже Америки, из далекой Страны Теней. Какое выражение явилось бы на их смутных ликах в тот момент, когда пришельцы убедились бы в том замечательном факте, что язык, который они закаляли в деревенских коттеджах, судах, монастырях и замках маленького туманного острова, стал великим языком, на котором говорит половина мира, а другая половина пользуется им как вторым после своего родного? Ведь даже теперь дело обстоит именно так: английский язык, ими созданный и возведенный на трон Шекспиром, язык, на котором говорим мьї с вами, звучит и под Южным Крестом, и в просторах арктических морей!

Не думаю, чтобы вы, американцы, и мы, англичане, ныне так уж разительно были бы похожи в физическом отношении или чертами характера. Думается, сходства между нами не больше, чем между вами и австралийцами. Связывают нас теперь лишь общность языка и чувство бесконечности, им подразумеваемое.

Однако язык, достигший совершенства,— а наш с вами расцвел прен$де, чем первые белые отправились исследо-вать эти берега,— нечто гораздо большее, чем просто средство, помогающее обмениваться материальными благами. Это — духовная скрепа, глина, соединяющая кирпичики наших мыслей в цельное здание идеалов и установлений, храм, причудливо украшенный редкостными цветами воображения, сложная структура Красоты и Правды.

В одной из ранних своих статей Лоуэлл говорит: «Мы далеки от желания видеть то, о чем столь многие возносят горячие молитвы, а именно литературу, выражающую только национальные интересы. Ибо одна и та же могучая лира человеческого сердца отвечает прикосновению мастера во все времена, под любыми широтами, и любая литература, если она всего лишь национальна, ущербна в той мере, в какой обращена к тому, что имеет местное, а не общее значение».

Чего же мы ищем в тесных пределах нашей жизни, к какой цели устремляем многошумный ход цивилизации? К тому ли, чтобы разбогатеть и получить возможность удовлетворять любой материальный каприз, а такие желания, как правило, возрастают по мере их удовлетворения? К тому ли, чтобы иметь возможность напористо и расчетливо использовать один другого к наибольшей собственной выгоде? А может, для того чтобы, не вполне понимая, что мы делаем, промчаться на самой высокой скорости по дороге жизни, вслепую растратив свой маленький запас энергии? Я не могу поверить в это. Конечно, хоть и не совсем осознанно, мы стремимся воплотить в действительность наше представление о человеческом счастье, стремимся к далеким целям — всеобщему здоровью, благожелательности, красоте, пытаемся жить так, чтобы качества, которые делают нас людьми: ощущение меры, тяга к прекрасному, милосердие и чувство юмора,— всегда бы ставились нами выше свойств, сближающих нас с тигром, устрицей и обезь-яной.

Поэтому я хотел бы спросить: что станется со всеми нашими усилиями по преобразованию мира, если мы будем руководствоваться только духом коммерции? Являются ли купля-продажа, материальное преуспеяние и обилие того, что способствует плотскому комфорту, .гарантией нашего продвижения к истинной цели? Слов нет, всяческий материальный комфорт — вещь неплохая.

Что же мы в силах предпринять, по какому руслу должны направить свое влияние, дабы не утратить надежду? Могу назвать по крайней мере одно средство: надлежащее и достойное использование великого и заме-чательного орудия—нашего общего языка.

В этом весьма умудренном мире речь есть действие, слова равны поступкам и нет возможности устеречь крылатое слово, как бы мы ни были бдительны.' Так превратим же наш язык в орудие Правды, освободим его от лжи и экстравагантностей дурного тона, от извращенности понятий и целенаправленной пальбы междоусобиц, приучим себя к такой трезвости высказывания, устного и печатного, чтобы нам стали доверять и дома, и за границей. Сделаем наш язык выражением честности мыслей и порядочности в такой степени, чтобы низость, агрессивность, сентиментальность, самовосхищение стали в обеих наших странах чужаками. Велика и пагубна власть лжи, несдержанности выражений, расчетливой апелляции к низменным чувствам или побуждениям. Предадим их остракизму, изгоним их из нашей речи.

Я часто в последние годы думаю о том, как иронически должно относиться Провидение к пропаганде национальной исключительности, злопыхательским словесам, километрам псевдопатриотической писанины, которая с чувством исполненного долга производится в каждой стране с целью доказать, что другие страны — низшего порядка. Ведь легчайшего сквознячка во Вселенной достаточно, чтобы эти эфемерные письмена сдуло в ее безвоздушное безмолвие. И они уже блекнут и вскоре рассыплются в прах. Полагаю, существует только два истинных вида выражения национального самосознания, два способа доказать значительность той или иной страны, которые выдерживают беспощадную проверку Временем. Первый и наиболее важный — неукоснительная прямота и великодушие всех действий страны, ее решимость не использовать к своей выгоде слабость других стран и не допускать тирании на собственной земле.

Второй вид—работа мыслителя и художника, людей, чьи вольные, раскованные сердца отданы служению Правде и Красоте, во всю меру понимания ими этих категорий. Пример именно такого служения оставили нам в наследство древние греки к вечной славе своей страны. Благодаря такому служению Марк Аврелий и Плутарх, Данте и Св. Франциск, Сервантес и Спиноза, Монтень и Расин, Чосер и Шекспир, Гёте и Кант, Тургенев и Толстой, Эмерсон и Лоуэлл — и еще тысяча и один великий мастер — возвеличили свои страны в глазах всех живущих и способствовали прогрессу человечества.

Вам, наверное, приходилось наблюдать в повседневной жизни, что, когда мы убеждаем других в своих совершенствах и чрезвычайной правоте наших поступков, мы производим весьма прискорбное впечатление. Если же, напротив, мы имеем случай совершить справедливый или добрый поступок и люди узнают о том стороной или же нам удается создать прекрасное произведение искусства и люди увидят его, мы вырастаем в их глазах, нас начинают уважать без всяких хлопот с нашей стороны. То же относится и к государствам. Они могут во всю мочь вещать о своих добродетелях — и убедят в том лишь ветер. Но пусть их дела будут справедливы, нравы — гуманны, речи и произведения их граждан — полны здравого смысла, создания их мыслителей, творчество их художников — правдивы и прекрасны,— и эти государства будут почитать, а мнение их ценить.

Мы, сообща владеющие английским языком — «лучшим результатом смешения наречий», по словам Лоуэлла,— этим превосходнейшим инструментом для создания речевой музыки, для передачи красоты воображения, должны хорошо запомнить следующее: в том, как мы используем этот инструмент, в широте, справедливости, гуманности наших идей, в той одушевленности, сдержанности, ясности и красоте слога, которым мы их выражаем, заключена величайшая возможность сделать наши страны прекрасными и любимыми, способствовать счастью человеческого рода и сохранить бесценный дух нашего содружества.