Как Кодекс Хейса не удержал моральных устоев

Очередной материал рубрики «Кинословарь» мы посвящаем Кодексу Хейса -- своду цензурных правил, определивших эстетику Золотой Эры Голливуда и на долгие годы изгнавшему с Фабрики Грез геев, бога, девственность и волосатую грудь

К началу 30-х годов пуританская общественность США успела уже немало натерпеться от тлетворного голливудского влияния. По экранам шествовала лента «Герои на продажу» (1933) о ветеране Первой мировой, страдающем морфиновой зависимостью. Драма Джозефа фон Штернберга «Марокко» (1930) демонстрировала первый в истории американского кино лесбийский поцелуй, другие картины с Марлен Дитрих тоже вовсю эксплуатировали женскую сексуальность. Мэй Уэст в фильме «Она обошлась с ним нечестно» произносила свое знаменитое «У вас пистолет в кармане или вы просто рады меня видеть?». Мафиозное «Лицо со шрамом» (1932) романтизировало организованную преступность, обыгрывая факты из биографии Аль Капоне…

Параллельно множились претензии со стороны крупных католических общин, добившихся бойкота «неприличных» лент в ряде штатов. Кинопроизводители терпели убытки, оплачивая из своего кармана работу приглашенных цензоров, и терялись в догадках, к чему общественная мораль придерется в следующий раз. Кинематограф искусством тогда не считался, и Первая поправка к Конституции Соединенных Штатов на фильмы не распространялась. Разговоры о том, что кино тоже может быть средством самовыражения, которое никто не вправе ограничивать, успеха не имели, поэтому религиозно-патриотические цензурные комиссии и лобби по всей Америке ежегодно высасывали из режиссеров цистерны крови, требуя приведения всех претендующих на прокат кинолент в соответствие со своими прихотливыми вкусами. Американские штаты уже приняли на вооружение сотни законов о киноцензуре, в которых не разобрался бы сам черт, и следующим шагом вполне могло бы стать введение прямой государственной цензуры, чего уж точно никому в Голливуде не хотелось. Добавлял проблем и навешенный на кинозвезд падкими до сенсаций газетчиками флер аморальности: после случая с комиком Роско «Фэтти» Арбаклом, ложно обвиненным в изнасиловании и непредумышленном пьяном убийстве, простые граждане представляли Фабрику Грез натуральным гнездом разврата.

Президентом Ассоциации производителей и прокатчиков в ту пору был Уильям Хейс – бывший министр почт и староста пресвитерианской церкви, приглашенный на это место как влиятельный политик самых честных правил, репутация которого не должна была оставлять у консерваторов никаких сомнений: теперь кинематограф находится в надежных руках. Им был разработан список нецензурных слов и выражений, запрещенных к произношению в кадре, а студии должны были знакомить Хейса с содержанием своих новых лент. Но все же деятельности экс-министра не хватало подлинного размаха. Перелом наступил в 1929-м, когда товарищи Уильяма – священник-иезуит Дэниел Лорд и издатель католического журнала Мартин Куигли – предложили ему составленный ими свод правил, определявших, что допустимо и что недопустимо в фильмах, снимающихся для широкой публики в США. Хейс пришел в неописуемый восторг и готовно ухватился за предложенную идею. В марте 1930-го года иезуитский документ был официально утвержден Ассоциацией производителей кинофильмов (The Association of Motion Picture Producers, Inc.) и Ассоциацией производителей и прокатчиков кинофильмов (The Motion Picture Producers and Distributors of America, Inc.).

В первых его строках говорилось, что «производители кинофильмов осознали необходимость и возможность утвердить настоящий Кодекс, устанавливающий принципы производства кинофильмов», и надевают на себя ярмо самоцензуры совершенно добровольно. От основных положений («ни один кинофильм не должен снижать моральные устои аудитории. симпатии аудитории никогда не должны быть на стороне преступления», «представлению подлежит только правильный образ жизни», «недопустимо ставить под сомнение естественные и человеческие законы») документ быстро переходил к конкретному списку запретных тем («противоправные действия», «вульгарность», «богохульство», «отношения полов», «предметы, вызывающие отвращение» и др.). По Хейсу, недопустимыми считались любые нетрадиционные формы любви, страстные поцелуи и объятия, сексуальные отношения вне брака, любовь между цветными и белыми, сексуальные извращения и сексуальное рабство белого человека, венерические болезни, сцены деторождения, показ детских половых органов, оправдание супружеской измены, – в общем, все то, что не «поддерживает священный институт брака и семейные ценности». О непристойных шутках, цитатах и скрытых намеках можно было забыть, так же как о чертыханих и упоминании имени Бога всуе. «Полное обнажение недопустимо ни при каких обстоятельствах, – сообщал Кодекс. – Это относится как к непосредственному изображению обнажённого тела, так и к изображению силуэтов обнажённых тел, а также к развратным и безнравственным замечаниям по поводу такого изображения, сделанным другими персонажами кинофильма». Даже спальни как таковые предлагалось вводить в кадр пореже – ведь известно, чем некоторые люди занимаются в спальнях после заката! Если шла речь о преступниках, то их деятельность следовало подавать без подробностей, убийства не смаковать, способы провоза контрабанды не показывать, месть не оправдывать. Хейс твердо говорил «нет» запрещенным наркотикам и их упоминанию в какой бы то ни было форме, а также не оправданному сюжетно употреблению алкоголя. Преступление против закона должно было быть неминуемо наказано. Несправедливый суд надо было показывать так, чтобы было ясно, что не весь американский суд такой, а лишь отдельно взятый судья. К насилию Кодекс был чуть более терпим, чем к другим табу, но и им настоятельно рекомендовалось не злоупотреблять, ведь «люди могут привыкнуть даже к убийствам, жестокости, зверству и отвратительным преступлениям, если они повторяются слишком часто». Власть предписывалось показывать «с почтением». Служителей церкви нельзя было показывать в роли злодеев или в комическом плане. Также составители Кодекса требовали уважения к американскому флагу и запрещали непристойные танцы. Во всем остальном они аппелировали к «принципам хорошего вкуса», не разъясняя, впрочем, что следует считать таковыми.

Следить за исполнением Кодекса было поручено полковнику Джейсону Джою, бывшему шефу Красного Креста. Тот развил бурную деятельность, просматривая по 500 фильмов в год в поисках «клубнички», нехороших слов и ненаказанных преступников. Однако начало Великой Депрессии свело усилия Джоя на нет: чтобы хоть как-то удержать обнищавшего зрителя в кинотеатрах, студии вновь сосредоточились на низменных человеческих страстях. Полковник сопротивлялся как мог: например, «Лицу со шрамом» Говарда Хоукса он отказывал в национальном прокате в течение нескольких лет, а к названию ленты потребовал добавить подзаголовок «Срам нации». По его указаниям фильм переделывался много раз, в итоге обзаведясь новым финалом, в котором главного героя показательно судят и казнят на виселице, однако и после этого Джейсон Джой продолжал предъявлять претензии к содержанию «Лица со шрамом». В итоге измотанные Хоукс и продюсер Говард Хьюз решили плюнуть на общеамериканский прокат, выбросили из фильма вставку про казнь и запустили его в прокат в тех штатах, с которыми удалось договориться. Проблема с Кодексом состояла в том, что под ним подписалась «большая пятерка» голливудских студий, совокупно владевшая всеми крупными американскими сетями кинотеатров, – и хотя никто не запрещал независимым энтузиастам и дальше снимать фильмы по своему вкусу, пробиться на большие экраны нарушителю запретов с начала 30-х годов стало делом нереальным.

Предметом особой нелюбви Джоя был хоррор-жанр, которым увлеклась студия «Universal». «Волну ужасов необходимо срочно остановить, иначе она затопит страну, – писал Джой Хейсу. – Дурной пример заразителен. Многие студии весьма впечатлены успешным прокатом „Франкенштейна" и тем доходом, который он приносит кинотеатрам, еще недавно с трудом сводившим концы с концами». Полностью запретить показы нежелательной ленты Ассоциация кинопродюсеров и дистрибьюторов не могла, и Джоя это крайне печалило: «Только подумайте – эти фильмы смотрят дети! – возмущался он. – Представляете, какие их потом мучают кошмары? Лично я не хотел бы, чтобы мои дети увидели „Франкенштейна" или „Мистера Джекила"… А ведь на подходе уже следующий фильм ужасов – „Убийство на улице Морг". Это, конечно, не „Франкенштейн", но сама идея снять картину об обезьяне, убивающей девушку, весьма меня настораживает». Предчувствия не обманули полковника: «Наши нервы подверглись серьезному испытанию, – сообщил он авторам ленты после просмотра «Убийства на улице Морг». – Особенно отвратителен крик женщины, которую доктор Миракл подвергает мучениям. Уверен, реакция цензуры и публики будет неблагоприятной… Необходимо переозвучить сцену страданий жертвы, она должна быть более тихой, лучше вообще обойтись без воплей и стонов».