К характеристике личности Н.В. Гоголя - Минин П.М.

Гоголь, как лич­ность, пред­став­ляет собою такую слож­ную и зага­доч­ную пси­хи­че­скую орга­ни­за­цию, в кото­рой стал­ки­ва­ются и пере­пле­та­ются между собою самые раз­но­род­ные, а ино­гда и прямо про­ти­во­по­лож­ные начала. Сам Гоголь созна­вал эту зага­доч­ность и слож­ность сво­его пси­хи­че­ского мира и неод­но­кратно в своих пись­мах выра­жал это созна­ние. Еще в юно­ше­ских годах, на школь­ной ска­мье, в одном из писем к матери, он так заяв­ляет о себе: „я почи­та­юсь загад­кой для всех; никто не раз­га­дал меня совер­шенно“ [1] . „Зачем Бог,– вос­кли­цает он в дру­гом письме,– создав сердце, может быть, един­ствен­ное, по край­ней мере,– ред­кое в мире,– чистую, пла­ме­не­ю­щую жар­кою любо­вью ко всему высо­кому и пре­крас­ному душу, зачем Он дал всему этому такую гру­бую обо­лочку? Зачем Он одел все это в такую стран­ную смесь про­ти­во­ре­чия, упрям­ства, дерз­кой само­на­де­ян­но­сти и самого уни­жен­ного сми­ре­ния“ [2] ? Такой неурав­но­ве­шен­ной, непо­нят­ной нату­рой Гоголь был в юно­ше­ском воз­расте, таким остался он и в после­ду­ю­щей своей жизни. „Много каза­лось нам в нем,– читаем мы в „Вос­по­ми­на­ниях о Гоголе“ Арнольди,– необъ­яс­ни­мым я зага­доч­ным. Как, напр., согла­сить его посто­ян­ное стрем­ле­ние к нрав­ствен­ному совер­шен­ству с его гор­до­стью, кото­рой мы все были не раз сви­де­те­лями? его уди­ви­тель­ный тон­кий, наблю­да­тель­ный ум, вид­ный во всех сочи­не­ниях, и, вме­сте с тем, в обык­но­вен­ной жизни – какую-то глу­пость и непо­ни­ма­ние вещей самых про­стых и обык­но­вен­ных? Вспо­ми­нали мы также его стран­ную манеру оде­ваться и его насмешки над теми, кто оде­вался смешно и без вкуса, его рели­ги­оз­ность и сми­ре­ние, и слиш­ком уже под­час стран­ную нетер­пе­ли­вость и малое снис­хож­де­ние к ближ­ним; одним сло­вом, нашли без­дну про­ти­во­ре­чий, кото­рые, каза­лось, трудно было и сов­ме­стить в одном чело­веке“ [3] . И, в самом деле, как сов­ме­стить в одном чело­веке наив­ного иде­а­ли­ста начала его лите­ра­тур­ной дея­тель­но­сти с гру­бым реа­ли­стом позд­ней­шего вре­мени,– весе­лого, без­обид­ного юмо­ри­ста Рудого Панько, зара­жав­шего своим сме­хом всех чита­те­лей; – с гроз­ным, бес­по­щад­ным сати­ри­ком, от кото­рого доста­ва­лось всем сосло­виям,– вели­кого худож­ника и поэта, творца бес­смерт­ных про­из­ве­де­ний, с про­по­вед­ни­ком – аске­том, авто­ром стран­ной „Пере­писки с дру­зьями“? Как при­ми­рить в одном лице столь про­ти­во­по­лож­ные начала? Где объ­яс­не­ния этого слож­ного пере­пле­те­ния самых раз­но­об­раз­ных пси­хи­че­ских эле­мен­тов? Где, нако­нец, раз­гадка той пси­хи­че­ской загадки, кото­рую задал Гоголь всем своим суще­ство­ва­нием? Нам гово­рят, что „отгадка Гоголя может в пси­хо­ло­гии того слож­ного необъ­ят­ного целого, что мы назы­ваем име­нем „вели­кого чело­века“ [4] . Но что такое „вели­кий чело­век“ и какое отно­ше­ние имеет он к Гоголю? Какие такие осо­бые законы, управ­ля­ю­щее душою „вели­кого чело­века?“ – По нашему мне­нию, раз­гадку Гоголя нужно искать не в пси­хо­ло­гии вели­кого чело­века вообще, а в пси­хо­ло­гии именно Гого­лев­ского вели­чия, соеди­нен­ного с край­ним само­уни­чи­же­нием,– Гого­лев­ского ума, соеди­нен­ного с стран­ным „непо­ни­ма­нием вещей самых про­стых и обык­но­вен­ных [5] ,– Гого­лев­ского таланта, соеди­нен­ного с аске­ти­че­ским само­от­ри­ца­нием и болез­нен­ным бес­си­лием,– сло­вом, в пси­хо­ло­гии един­ствен­ной, исклю­чи­тель­ной спе­ци­ально Гого­лев­ской личности.

Итак, что же пред­став­ляет собою лич­ность Гоголя? Не смотря на слож­ность и раз­но­об­ра­зие внут­рен­него мира его, не смотря на мно­же­ство про­ти­во­ре­чий, заклю­ча­ю­щихся в его лич­но­сти, при бли­жай­шем зна­ком­стве с харак­те­ром Гоголя нельзя не под­ме­тить двух глав­ных тече­ний, двух пре­об­ла­да­ю­щих сто­рон, погло­ща­ю­щих собою все дру­гие пси­хи­че­ские эле­менты: Это, во-пер­вых, сто­рона, име­ю­щая непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние к Гоголю, как чело­веку, и выра­жа­ю­ща­яся в склон­но­сти его к посто­ян­ному нрав­ствен­ному само­ана­лизу, нрав­ствен­ному само­об­ли­че­нию и обли­че­нию дру­гих; и, во-вто­рых,– дру­гая сто­рона, харак­те­ри­зу­ю­щая Гоголя соб­ственно как писа­теля и состо­я­щая в изоб­ра­зи­тель­ной силе его таланта, худож­ни­че­ски и все­сто­ронне вос­про­из­во­дя­щей окру­жа­ю­щий его мир дей­стви­тель­но­сти в том виде, как он есть. Эти две сто­роны лич­но­сти все­гда можно легко раз­ли­чить в Гоголе. Таким обра­зом, он явля­ется пред нами как Гоголь — мора­лист и как Гоголь — худож­ник, как Гоголь — мыс­ли­тель и как Гоголь — поэт, как Гоголь — чело­век и как Гоголь — писа­тель. Эта двой­ствен­ность его натуры, кото­рая весьма рано ска­зы­ва­ется в нем и кото­рую можно про­сле­дить в нем от начала его жизни и до конца её, это раз­де­ле­ние его „я“ на два „я“,– состав­ляет харак­тер­ную осо­бен­ность его лич­но­сти. Вся его жизнь,– со всеми её пери­пе­ти­ями, про­ти­во­ре­чи­ями и стран­но­стями, есть ничто иное, как борьба между собою этих двух про­ти­во­по­лож­ных начал с попе­ре­мен­ным пере­ве­сом то той, то дру­гой, или, вер­нее с пере­ве­сом сна­чала пре­иму­ще­ственно одной сто­роны, а потом – дру­гой; его конеч­ная, тра­ги­че­ская судьба есть ничто иное, как окон­ча­тель­ное тор­же­ство Гоголя — мора­ли­ста над Гого­лем — худож­ни­ком. Задача пси­хо­лога — био­графа должна состо­ять в том, чтобы про­сле­дить в раз­лич­ных фази­сах этот слож­ный пси­хо­ло­ги­че­ский про­цесс, посте­пенно при­вед­ший весе­лого юмо­ри­ста пасеч­ника Рудого Панько к рез­кому, болез­нен­ному аске­тизму,– гроз­ного сати­рика-писа­теля к само­от­ри­ца­нию и отри­ца­нию всего того, чем он жил, и что им было напи­сано ранее. Не при­ни­мая на себя раз­ре­ше­ния этой труд­ной и слож­ной задачи, мы в насто­я­щем своем очерке хотим наме­тить только глав­ные моменты этого про­цесса и набро­сать хотя общий кон­тур лич­но­сти Гоголя.

Сын несколько извест­ного писа­теля Васи­лия Афа­на­сье­вича Гоголь-Янов­ского и несколько экзаль­ти­ро­ван­ной жены его Марьи Ива­новны, Гоголь от при­роды уна­сле­до­вал выда­ю­щейся лите­ра­тур­ный талант и впе­чат­ли­тель­ную, вос­при­им­чи­вую натуру. Его отец,– автор несколь­ких коме­дий из мало­рус­ского быта, обла­дав­ший весе­лым и доб­ро­душ­ным харак­те­ром, питав­ший силь­ную страсть к театру и к лите­ра­туре, несо­мненно ока­зал при своей жизни весьма бла­го­твор­ное вли­я­ние на раз­ви­тие лите­ра­тур­ного таланта сво­его сына и на обра­зо­ва­ние его сим­па­тий. Имея с дет­ства на гла­зах при­мер ува­же­ния к книге и горя­чей любви к сцене, Гоголь весьма рано при­стра­стился к чте­нию и к игре. По край­ней мере, в Нежин­ской гим­на­зии, вскоре же по поступ­ле­нии в нее Гоголя, мы встре­чаем его уже как ини­ци­а­тора и глав­ного дея­теля по устрой­ству гим­на­зи­че­ского театра, по орга­ни­за­ции люби­тель­ского чте­ния книг для само­об­ра­зо­ва­ния, нако­нец, по изда­нию уче­ни­че­ского жур­нала „Звезды“. Эту страсть к лите­ра­туре и к театру,– при­ви­тую ему еще в дет­стве, он сохра­нил в себе на всю жизнь. Но в это время как отец мог ока­зать и несо­мненно ока­зал бла­го­твор­ное вли­я­ние на раз­ви­тие лите­ра­тур­ного таланта сво­его сына, рели­ги­озно-настро­ен­ная и в выс­шей сте­пени набож­ная мать его ока­зала силь­ное вли­я­ние на обра­зо­ва­ние нрав­ствен­ной лич­но­сти Гоголя. Она поста­ра­лась в своем вос­пи­та­нии поло­жить проч­ное осно­ва­ние хри­сти­ан­ской рели­гии и доб­рой нрав­ствен­но­сти. И впе­чат­ли­тель­ная душа ребенка не оста­ва­лась глу­хой к этим уро­кам матери. Гоголь впо­след­ствии сам отме­чает это вли­я­ние матери на свое рели­ги­озно-нрав­ствен­ное раз­ви­тие. С осо­бым чув­ством при­зна­тель­но­сти вспо­ми­нает он потом эти уроки, когда, напр., рас­сказы матери о страш­ном суде „потря­сали и будили в нем всю чув­стви­тель­ность и заро­дили впо­след­ствии самые высо­кие мысли“. Как на плод мате­рин­ского же вос­пи­та­ния нужно смот­реть и на то, что в Гоголе весьма рано про­бу­ди­лась пла­мен­ная жажда нрав­ствен­ной пользы, кото­рую он меч­тает ока­зать чело­ве­че­ству. Под вли­я­нием этого стрем­ле­нья быть полез­ным он весьма рано, еще на школь­ной ска­мье, оста­нав­ли­ва­ется мыс­лию „на юсти­ции“, думая; что здесь он может ока­зать наи­боль­шее бла­го­де­я­ние чело­ве­че­ству. „Я видел,– пишет он из Нежина сво­ему дяде Кося­ров­скому,– что здесь работы более всего, что здесь только могу я быть бла­го­де­я­нием, здесь только буду истинно поле­зен для чело­ве­че­ства. Непра­во­су­дие, вели­чай­шее в свете несча­стие, более всего раз­ры­вало мое сердце. Я поклялся ни одной минуты корот­кой жизни своей не уте­рять, не сде­лав блага [6] “. Это стрем­ле­ние к нрав­ствен­ной пользе, страст­ную жажду подвига, Гоголь сохра­нил до конца своей жизни,– меняя взгляд только на роды дея­тель­но­сти,– и эта черта должна быть при­знана истин­ной выра­зи­тель­ни­цей его нрав­ствен­ной физио­но­мии. Его нена­висть ко всему пош­лому, само­до­воль­ному, ничтож­ному была про­яв­ле­нием этой черты его харак­тера. И Гоголь, дей­стви­тельно, нена­ви­дел все это, насколько только мог, и пре­сле­до­вал пош­лость с осо­бою стра­стью, пре­сле­до­вал всюду, где только нахо­дил ее, и пре­сле­до­вал так, как только может пре­сле­до­вать мет­кое, едкое слово Гоголя.