ЗНАК БЕДЫ: От нас ушел Просто Лучший

В каждой центральноевропейской стране есть писатель, само имя которого оправдывает существование в этой стране национальной литературы. Оправдывает в европейском или даже мировом масштабе, и мерилом тут выступает не столько талант, сколько способность таланта войти в общечеловеческий контекст, в универсальную систему ценностей и цен, категорий и ориентиров. У малых культур, теснимых культурами-гигантами, навязывающими свои языки, менталитеты и критерии, есть только один шанс не утратить самоидентичности, ощутить себя состоявшимися - заговорить с «большими» на равных. Белорусская литература второй половины ХХ века выполнила эту миссию благодаря Василю Быкову.

У истоков нашей новейшей культуры лежат два мифа. Первый - о мудром, трудолюбивом и терпеливом народе, с которым в экстатическом акте самопожертвования сливается интеллигент-литератор. Цена такого слияния - счастье, процветание, независимость. В большинстве европейских стран этот миф стал реальностью еще в позапрошлом столетии, в эпоху романтизма. Мы запоздали, но не без гордости подчеркиваем причины своего опоздания: полонизация, русификация, царизм, большевизм. Миф второй, сугубо советский: слияние состоялось, но в русле соцреализма, и интеллигент вместе со всем народом строит дороги, осушает болота, воспевая «дивный новый мир». Ни в одном, ни в другом мифе отдельно взятой личности места нет: ее заменяет национальная или социальная общность. Быков, в отличие от современников, лишь слегка коснулся первого (и то в полемике с прогрессирующим манкуртизмом) и совершенно обошел второй.

Его перевели на четыре десятка языков, более того - прочли на этих языках, именно потому, что он не был белорусским советским писателем.

Немцы с присущим им тактом вот уже два столетия делят народы на исторические и неисторические. Нам, белорусам, ощутить свою причастность к истории и способность творить ее помогла трагедия - Вторая мировая война. Петр Вайль, отдавая дань памяти Быкову, верно отметил: «Про войну он писал всю жизнь… Это была тема сотен, если не тысяч советских писателей, но при этом чудесным образом большой настоящей книги о войне нет». Почему? Подлинная причина - «объяснимое, но губительное для исторической памяти народа чувство, которое называется «не трожь святое».

Война в соцреализме - как барельефы на площади Победы: гигантская батальная массовка, на которой не разглядеть отдельных лиц. От коллективного жертвоприношения до комичного эпизода из прозы Ивана Новикова: крадущийся через лес подпольщик вместо гранаты метит шишкой в стрекочущую сороку - ненадежная птица, не наша, не советская, может оказаться провокатором гестапо и запросто выдать. Это игра в солдатики - от великого до смешного. Быков не играл, он заново переживал величайший исторический катаклизм ХХ века вместе со своими героями, опровергая их судьбами тезис, будто «мертвым не больно».

В Европе опыт Второй мировой трансформировался в колоссальную популярность экзистенциализма - философии и литературы, вырывающей человека из марширующих колонн и парадных шеренг, ставящей его перед лицом смерти, страха, предательства, одиночества, выбора. Цену войны в европейской литературе измеряли и измеряют судьбой отдельно взятого индивидуума. У нас мерили миллионами. Быков интуитивно, с прозорливостью, выдающей не только талант, но и экзистенциальный опыт, нащупал личностное измерение войны, близкое и понятное читателям всего континента. Когда он входил в литературу, понятие «экзистенциализм» было в СССР под запретом, и первое, что ставили ему в вину авторы тогдашних доносов, - как раз этот экзистенциальный, общечеловеческий ракурс, явно чужеродный для нас, сиволапых.

Именно здесь, внутри общечеловеческого начала, в творчестве Быкова ярче всего проявилось начало национальное: свойственные белорусу «сум», «адзiноту» он сделал европейским литературным фактом. В 70-90-е, когда белорусские литературоведы учились от российских коллег выговаривать слово «экзистенциализм», западные слависты уже исследовали эти мотивы у Быкова, отсюда и его популярность за рубежом.

Белорусский писательский бомонд - среда довольно завистливая. Тут даже трехдневная поездка на семинар в какую-нибудь польскую Бялу Дупу могла вызвать скрежет зубовный, а уж многотысячные тиражи в Европе… Как сейчас помню: 1989г., Ислочь, полка в сауне, где два седовласых бодряка на хорошем русском языке, выдающем в них белорусских писателей, костерят Быкова: «Писатель он неплохой, но что ж носятся все эти немцы с ним, как с писаной торбой?» - «У них этот… «экзистенационализм» в моде… Да и Москва помогла».

Наши «инженеры человеческих душ» с их «экзистенационализмом» вряд ли дали бы Быкову состояться, если бы не помог Большой Брат в лице московской интеллигенции, более образованный и либеральный. Оставаясь белорусским писателем, Быков совершенно органично влился и в русскую литературную традицию - благодаря «лейтенант-ской прозе», «Новому миру» Твардовского и критикам-«шестидесятникам». Некоторые рукописи передавали в Москву из Гродно едва ли не тайно, зато публикация там становилась хорошей индульгенцией тут. Может быть, поэтому соболезнования из России звучали с экранов более искренне, без фальшивой патетики, даже официальное послание Путина? Сказанное хорошо обобщил Эфраим Севела: «Доселе в Беларуси не было человека и писателя такого масштаба. Он во всей нашей огромной русской литературе - Фигура, а в Беларуси он был просто лучшим».

В Беларуси никогда не было традиции диссидентства, инакомыслия: инородный элемент вроде Алеся Адамовича, пророчески сравнившего свое отечество с Вандеей, просто выталкивался в Москву. Постсоветская Вандея заложила фундамент этой традиции мелкой, гадкой и планомерной травлей Быкова. Историки литературы забудут, в чем именно расходились Быков и Лукашенко по вопросу независимости Беларуси, но они наверняка будут вспоминать и призыв Скобелева не печатать Быкова, и рассуждения первого лица о «поэзии Быкова», и многочисленные телевизионные и газетные «шпильки». В нормальной стране писатель свободно высказывает свои взгляды - не только эстетические, но и политические. Интеллектуал обязан критически оценивать действия власти - в этом его миссия. Наша государственно-идеологическая машина, работая вхолостую, тем не менее требует от литераторов не просто лояльности, а холуйства. Быков, смотревший в глаза смерти и писавший о ней, четко чувствовал границу между честью и бесчестьем, поэтому конфликт был предопределен.

…Он не оставил литературных наследников: чтобы написать так, нужно так прожить и перечувствовать. По сути, всю жизнь он писал одну и ту же Книгу. Его одинокие герои - в чистом поле или в наспех вырытой стрелковой ячейке - перед лицом смерти и страха учились делать собственный выбор и нести за него ответственность, расплачиваясь болью и кровью за право быть самими собой. И если Василь Быков хоть чуть-чуть научил этому собственный народ, то это его самая главная заслуга и победа, сравнимая с победой в войне.