Пролетая над гнездом кукушки в камуфляже

В рамках нашего большого исследования рабства мы продолжаем детально исследовать такое его проявление, как российская армия. Мы уже опубликовали дневники россиянина, которого угораздило приехать из США и попасть в отечественные вооружённые силы, но вскоре комиссоваться через психиатрическую лечебницу. Наш читатель Никита Горынин решил подробнее рассказать о том, как избежать воинской повинности «по психиатрической статье», и теперь сам не знает, насколько здоров или болен. Публикуем его историю.

В армию мне никогда не хотелось. На здоровье я не жаловался, отдавать деньги за военный билет не хотел, поэтому решил избежать воинской повинности по психиатрической статье — проще говоря, косить по дурке.

План начал разрабатывать ещё на первых курсах университета: решил для верности пару раз обратиться с жалобами в районный ПНД ещё во время учёбы, чтобы на комиссии после получения диплома выглядеть не рядовым уклонистом, но человеком с историей болезни и заслуженным правом на военный билет с категорией «В».

— Здравствуйте, я к врачу.— К какому?— К психиатру.— За справкой что ли?— Нет, на приём.— У вас карта есть?— Нет, я в первый раз— Господи…

В первый раз ПНД показался мне довольно мрачным заведением: внутри были серые стены, узкие коридоры и очереди из беспокойных граждан, с недоверием поглядывающих на своих соседей.

На приёме врач выслушала мои жалобы, наполовину состоявшие из описания юношеских страданий о несчастной любви, а на другую почерпнутые из статьи о депрессии на «Википедии», прописала мне антидепрессанты с противотревожными и настоятельно рекомендовала зайти к ней на приём через две недели.

На следующий приём я пришёл через два года, и на этот раз всё было проще и быстрее — снова очередь, снова участковый врач, выслушивающий рассказы об отсутствии интересов и плохом сне, и пара рецептов, на которых нужно было не забыть поставить печать, выходя из диспансера.

После получения диплома я не спешил в военкомат, а переехал в Петербург и несколько месяцев безуспешно искал работу, подрабатывая грузчиком. В какой-то момент я подумал, что нежелание потенциальных работодателей принимать меня к себе в штат может быть отчасти вызвано моим понурым внешним видом, а понурость моего вида не в последнюю очередь объясняется необходимостью скрывать на собеседованиях отсутствие военного билета и приписного свидетельства. Короче, я решил вернуться в отчий дом и получить недостающий элемент в наборе подготовленного к жизни россиянина.

Забрав в ПНД копию карты, я явился в военкомат — там меня уже ждали и направили на обследование, где все врачи, кроме последнего, заключили, что со здоровьем у меня полный порядок. Последним была психиатр, и итогом этого посещения стало направление всё в тот же ПНД, где я проходил тесты, снова беседовал с психиатром, а в конце общался ещё и с главврачом, которая должна была провести комиссию и принять решение о моей дальнейшей судьбе.

— В роду психически больные люди были?— Да вроде нет.— Как часто моетесь?— Ну, каждый день обычно, если не забуду.— Если не забудете?— Каждый день.

По результатам этой комиссии я надеялся получить заключение о своей непригодности к службе в мирное время, забрать военный билет и уехать обратно в Петербург, но вместо военного билета мне выдали направление на обследование в стационар.

К пребыванию в стационаре я подготовился — собрал банные принадлежности и удобные вещи, уложил всё в рюкзак и спрятал в него запасной телефон. Следующим утром я сел в электричку и уехал в сторону области.

На дворе стоял январь, территория больницы была окружена лесом и походила скорее на обнесённую забором деревню, где с бетонными одно- и двухэтажными отделениями соседствовали деревянные коттеджи сотрудников больницы, белки прыгали по елям, а посреди этого спокойствия иногда проезжал серый УАЗ-буханка, развозивший пациентов из приёмного покоя по отделениям.

Меня распределили в отделение с наиболее мягкими условиями содержания: из вещей конфисковали только бритву, больничной униформы для пациентов здесь не предполагалось, и вообще всё выглядело довольно комфортно.

Всего в отделении было человек пятнадцать, живших в мужских и женских палатах по два-четыре человека в каждой. Моим соседом по палате был тридцатилетний К., бывший ранее телеоператором, но не работавший последние пару лет. У К. на голове был хвост чёрных волос вместе с залысинами, а свободное время он обычно проводил лёжа на кровати и глядя в потолок.

Таким он был не всегда: рос К. вполне жизнерадостным человеком, пока в двадцать лет не получил сильное сотрясение мозга, после которого впал в меланхолию и стал бухать, а за пару лет до нашей встречи пережил период мании, во время которого увидел огромные красные флаги на Останкинской телебашне, внезапно возненавидел красный цвет и попытался взять башню штурмом, потом купался в фонтане, не спал несколько дней, стал вдруг настойчиво делать предложение старой знакомой и вообще чувствовал себя очень хорошо. Закончился тот период коротким лечением, после которого К. снова впал в депрессию: заперся дома, оборвал все обои, выбросил компьютер и каждый день бухал, пока в какой-то момент не словил белку и с помощью прибывших врачей вновь не отправился на лечение. Короче, К. страдал от биполярного расстройства.

Ещё был А. — беспокойный кудрявый парень в вечной спортивной кофте и с татуировками на шее, увлекающийся наркотиками, русским рэпом и тусовками во дворе. Как-то раз, развлекаясь дома под спайсом, А. решил покончить с собой — хотел выброситься в окно, но послушался голосов в голове и не прыгнул, а вместо этого распорол себе вены, предварительно погрузившись в ванную с тёплой водой. В таком виде его нашла мать, а потом и бригада скорой помощи.

Были ещё В. с расстройством личности, токсикоман-шизофреник Р., несколько депрессивных женщин и К., которая в свои тридцать с небольшим вела себя как десятилетняя девочка, имея при этом мужа и две неудачные попытки завести ребёнка — чем она болела, я так и не понял.

В первый день я успел только поужинать — потом пришло время отбоя, и медсестра выключила во всём отделении свет. На следующий день я сдал анализы и беседовал со своим лечащим врачом — тот, растягивая слова, интересовался моим отношением к службе в армии, причинами и содержанием моих депрессивных эпизодов, спрашивал, не бывало ли у меня мании, о каких психических болезнях я знаю и какие из них мне нравятся больше. Я нервничал, но старался держать себя в руках и придерживаться заранее продуманной легенды. На вопросы я отвечал неохотно.

— А вы всегда такой?— Какой?— Ну, молчаливый и неподвижный— С разными людьми по-разному. Если человек мне не очень приятен, то разговаривать я с ним тоже не очень хочу.

Доктор молча поднял брови, немного потеребил рукой подбородок и продолжил заполнять мою карту.

Кроме сна, приёмов пищи и прохождения обследований вроде электроэнцефалограммы или рентгена головы, развлечений было не очень много: я смотрел на телефоне фильмы, читал «закон о психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании», играл с соседями в настольные игры и иногда прогуливался по территории. Раз в два дня к нам заходила женщина в спортивных штанах и проводила в коридоре зарядку, в этом же коридоре вечерами всё отделение смотрело по телевизору «Пусть говорят».

Бесед с доктором было всего три — во время одной из них он отошёл в другой конец кабинета, а я нагнулся к столу и стал читать его записи. Доктор сел обратно.

— Вот то, что вы сейчас читаете без разрешения мои записи, тоже, между прочим, кое-что о вас говорит.— Вы хотите сказать, что я правила нарушаю?— Ага.— Но я же всё равно имею право со всеми этими документами потом ознакомиться.— Но для этого вы должны написать заявление на имя главного врача.— Ну да, но какая разница? Это же просто бюрократическая формальность.— То, что вы называете бюрократическими формальностями — это законы, и их нужно соблюдать.

Тут мне стало очень интересно — я вообще люблю спорить, а спор с человеком, который вроде как должен определить степень моей адекватности, казался мне захватывающим челленджем.

— По-моему, писаные законы и, в частности, бюрократические формальности, — это всегда такая попытка формализовать более сложные и подвижные моральные нормы, для того чтобы можно было об этих нормах не думать, а просто выполнять простые правила. И в некоторых ситуациях вполне можно нарушить бюрократические формальности, не нарушая при этом никаких моральных норм.— Давайте не будем с вами спорить, всё-таки я здесь психиатр.— Ну да, действительно.

Разговоры с врачом проходили совсем не так, как я изначально планировал, и я прокручивал в голове все возможные сценарии развития ситуации, надеясь заранее подготовиться к каждому из них.