Режиссер Кантемир Балагов рассказал «Газете.Ru» о фильме «Теснота»

Весной «Теснота» попала в параллельный конкурс Каннского кинофестиваля «Особый взгляд», где получила приз ФИПРЕССИ, а уже летом российская премьера с успехом прошла на фестивале «Кинотавр». Еще недавно сложно было представить, что история еврейской девушки, пытающейся вызволить похищенного кабардинцами брата в Нальчике 90-х, станет столь ярким кинособытием.

Автор фильма — 26-летний кабардинец Кантемир Балагов, ученик мастерской Александра Сокурова, открытой им шесть лет назад в Кабардино-Балкарском университете, — уже стал героем прессы и объявлен одной из главных надежд российского кино. Перед выходом фильма в прокат «Газета.Ru» встретилась с режиссером.

Режиссер Кантемир Балагов

Екатерина Чеснокова/РИА «Новости»

— «Теснота» начинается с представляющего вас титра от первого лица. Почему он был необходим? «Теснота» же не совсем документальная история, а титр заявляет ее именно так.

— Смысл был не совсем такой. Документален в моем фильме только факт похищения — и некоторые семейные коллизии. В целом же это, конечно, авторский вымысел. Титр был нужен для контекста. Чтобы зритель понял, откуда вообще на экране взялись Нальчик, кабардинцы — чтобы дать понять, что это среда, в которой я родился.

В России не всем понятно, кто такие кабардинцы.

С другой стороны, мне было важно дать понять, что я буду максимально откровенен и готов к диалогу со зрителем.

— А когда и как у вас вообще возник этот сюжет?

— Отец рассказал мне эту историю году в 2014-м, мне она показалась очень кинематографичной. Я стал расспрашивать представителей еврейской диаспоры, много ли было подобных похищений, были ли летальные исходы.

Смертей, кстати, не было: по сути, это была форма бизнеса, людей всегда выкупали — по крайней мере, у нас, в Нальчике.

В итоге я пришел к моему соавтору Антону Ярушу, и мы стали прорабатывать сценарий.

— Насколько сюжет с похищением еврейского юноши специфичен? Такая история могла произойти, допустим, с балкарцем?

— Да, конечно. Воровали и кабардинцев, и балкарцев, но это происходило уже в тот период, когда евреев в Нальчике практически не осталось.

— А сейчас какая ситуация? Евреев совсем не осталось?

— Ну, остались, конечно. Есть синагога, есть небольшая диаспора, но она намного меньше, чем в девяностых. Недавно я был на фестивале в Мюнхене и с удивлением обнаружил, что там очень много уроженцев Нальчика — и кабардинцев, и евреев. Там всем было несладко. Да и сейчас люди уезжают.

— Вы же тоже уехали?

— Я живу в Петербурге. В Нальчике невозможно заниматься кинематографом, там нет людей, которые в этом заинтересованы. Если ты хочешь чем-то заниматься, надо уезжать.

— Мастерская Сокурова, которую вы окончили, в результате так и не дала никакого толчка для развития кино в КБР?

— Нет. Были какие-то обещания, но дальше дело не пошло.

— А как это вообще происходило? Было вообще у людей ощущение большого события от приезда Сокурова?

— В республике никто не понимает, кто такой Сокуров и как нам повезло, что такой мастер приехал сюда, чтобы заниматься нашим образованием.

Конечно, есть люди, которые знают, кто такой Александр Николаевич, и они возмущены тем, что никаких движений в сторону развития кино у нас так и не происходит… Понятно, что создание киностудии — это большие деньги, но мне кажется, что если захотеть, то все можно сделать. Было бы желание.

— В одном из интервью вы говорили, что «Теснота» — это российский фильм. Что вы вкладываете в это слово?

— Многие считают, что я снял так называемое региональное кино, а я полагаю, что оно российское — я вырос в этой стране, в ее культуре. Ко многим частям России люди относятся как к каким-то далеким провинциям, жизнь которых их не касается. Поэтому и нет поддержки, среди прочего. Насколько я знаю, Сокуров тоже очень расстроен из-за того, что эту ситуацию не удалось изменить, и больше мастерских открывать нигде не планирует.

— Послушайте, но из Москвы как раз его мастерская воспринималась как большое событие. Почему он не собирается продолжать?

— Он очень надеялся, что мастерская будет существовать и после выпуска. Надеялся, что возникнет творческое объединение, которое будет формировать культуру настоящего времени в этих регионах — Нальчике, Дагестане, Чечне. Но в любом творческом коллективе есть какой-то дух соперничества — не знаю, здоровый или нет. Во время учебы мы, конечно, друг другу помогали, но теперь все немного разбрелись в разные стороны.

— Расскажите про ваших однокурсников. Вы говорили, что пытались снимать собственный веб-сериал, но не знали, кто такой Сокуров, когда шли в мастерскую, а с ними как было?

— Насколько я знаю, они тоже не знали, к кому идут учиться. Некоторые думали, что режиссура — это просто хороший вариант высшего образования. Конечно, в процессе обучения они поняли, куда и к кому они попали. Абитуриенты и выпускники — это два принципиально разных типа людей.

— Можете описать это различие?

— Они, конечно, повзрослели. Это связано не с возрастом, а с программой, которая включала литературу, психологию, драматургию. Люди, с которыми нам посчастливилось общаться на протяжении этих лет, совершенно меняют жизнь и сознание.

— С которым жить в Нальчике уже невозможно.

— (Смеется.) Да я и со старым не очень мог. На самом деле я уже собирался уезжать, но остался из-за учебы. В Нальчике ничего не делается для молодежи. На Кавказе ведь есть повышенное уважение к старшим — и отчасти это правильно. Но с другой стороны,

к молодежи вообще никто не прислушивается. Это вызывает стагнацию.

Старшее поколение живет прошлым, обращено взглядом туда и никак не может и не пытается даже понять настоящее. Наверное, это может измениться только со сменой поколений.

— Я был в Кабардино-Балкарии восемь лет назад и впервые столкнулся с ситуацией кавказских республик, созданных Сталиным, в которых у народов были исторические трения.

— Отношения между кабардинцами и балкарцами, конечно, уже не такие натянутые, но сложности все равно есть. Недавно ученик Сокурова Владимир Битоков снимал в Приэльбрусье свой фильм «Глубокие реки» — на кабардинском языке. Там преимущественно живут балкарцы, которые были возмущены: мол, где кабардинский язык, а где Приэльбрусье. В основном эти конфликты провоцируют, опять же, представители старшего поколения и молодые, которые воспитаны слишком традиционно. Вообще, у нас по человеку всегда видно, если в семье сильны традиции. Традиции безумно важны, но всему должна быть своя мера.

— Вы видите какой-то выход из этой ситуации?

— Его очень хочется найти, но пока я его не вижу. Молодежь на Кавказе всегда воспитывается очень воинственно. Есть уверенность в том, что мужчина должен обязательно быть воспитан в спартанских условиях — с детства, грубо говоря, идти на борьбу и т.д. Такое воспитание чревато ожесточением сердца и души, от которого идут многие проблемы.

Люди боятся и стесняются проявить свои светлые чувства. Надо, чтобы люди перестали этого бояться, тогда, может быть, что-то изменится.

Пока там все очень замкнуто.

— Об этом же как раз ваш фильм — начиная с названия. Но помимо сюжета и обстоятельств у вас там поразительно организовано пространство. Герои постоянно протискиваются, пробираются через препятствия. Как вы это придумали и реализовали чисто технически?

— Во время учебы я был очень озабочен формой, она была для меня важнее содержания. В какой-то момент Александр Николаевич поставил меня на место, сказав, что

время формы давно прошло — ничего нового не придумать. Форма всегда должна зависеть от содержания, а не наоборот.

Когда мы писали сценарий, слова «теснота», конечно, не было, его предложил мой соавтор. Когда история до конца сложилась, я понял, что это слово очень подходит. Для меня это фильм о том, что бывает, когда внутреннее пространство заполнено только собой, а для другого человека там места нет. В первую очередь это про внутреннюю тесноту. Когда я начал готовиться к съемкам, быстро понял, что фильм будет в формате 4:3, а в кадре должно быть ощущение нехватки пространства. Второй или третий слой фильма — это теснота территориальная — много национальностей на одной местности, я понимал, что героям должно быть физически тесно, и этот дискомфорт должен передаваться зрителям.

— Есть ощущение, как будто это сделано по очень подробной раскадровке.

— На самом деле я не умею рисовать раскадровки. Когда я писал режиссерский сценарий, то в общих чертах набрасывал действие и мизансцены. А дальше мы поехали искать локации и, когда нашли, сняли pre-shoot — то есть полностью фильм со статистами. От начала до конца. Исходя из этого я вносил правки в режиссерский сценарий. Это очень помогло. Одно дело — раскадровки, а другое — когда ты имеешь дело с реальной локацией, под которую надо подстроиться. Съемочной группе тоже было удобно — никто не метался по площадке, пытаясь понять, что делать (улыбается). Кроме того, у нас было всего 24 съемочных дня, надо было работать дико быстро.

— У вас там еще потрясающая эротическая сцена — с какого дубля вы ее сняли?

— Про эту сцену я сразу понимал, что она должна быть снята на общем плане одним дублем. Сокуров говорил нам, что трагедия всегда статична — тогда она производит должный эффект. Актеры очень переживали, даже выпили для храбрости. В итоге мы сняли сцену с одного дубля, но они попросили у меня сначала посмотреть, что получилось, а потом переснять. Второй дубль был настолько неудачным, что я вообще запретил актерам смотреть отснятый материал (смеется).

— Александр Николаевич как-то помог, чтобы фильм состоялся?

— Я сначала поехал в Москву, но не нашел поддержки — продюсеры не видели коммерческого потенциала. К Александру Николаевичу я сразу не обратился, потому что он в тот момент еще работал над «Софичкой» (фильм выпускницы мастерской Сокурова Киры Коваленко. — «Газета.Ru»). В начале 2016 года он согласился мне помочь, но мы, кажется, пропустили питчинг Минкульта, пришлось искать деньги своими силами. Помогла копродукция с «Ленфильмом».