Леонид Чадамба. Из озера света

«Ты – озеро света, прекрасный Азас!» – так писал Леонид Борандаевич Чадамба о горной чаше, из которой черпал поэтическое вдохновение. Он и сам был таким, как озеро его родных тоджинских мест – из света и радости.

Литературные критики называют его основоположником тувинской детской литературы, а ребятишки, с которыми он состоял в переписке и бережно хранил их трогательные письма, считали улыбчивого доброго писателя своим другом.

Сын охотника Борандая

Леонидом Борандаевичем Чадамба он стал только после 11 октября 1944 года – даты вхождения Тувинской Народной Республики в состав СССР. А первоначально фамилия Чадамба была именем, данным ламами мальчику при рождении. Чадамба – это название буддийской сутры-молитвы.

Родился Чадамба на территории нынешнего Тоджинского района в местечке Хон-Шол на берегу таёжной речушки Аспанныг, названной так за свой резвый нрав, ведь в переводе с тувинского аспан – кобылка.

Год рождения – 1918, а по лунному календарю, которого придерживались в то время коренные жители Урянхайского края, конец белого месяца года Лошади. Точной даты рождения никто не знал, и Чадамба сам выбрал её подростком при вступлении в Революционный союз молодежи – 18 марта, День Парижской коммуны.

Матери своей мальчик не помнил, она умерла, когда ему было три года, а сестрёнке Шыппылдай, впоследствии взявшей имя Галина, годик. Овдовев, его отец – охотник Борандай, тоскуя о жене, сначала воспитывал детей один, а затем женился на красавице Чоодуме, дочери последнего тоджинского нойона Тонгута, у которой уже были две дочки – Санчатмаа и Кунаа.

Отец девочек, а он был из каа-хемских тувинцев, однажды ушёл и больше не вернулся. В семье считали, что он просто сбежал, не желая связывать свою дальнейшую судьбу с дочерью нойона, ведь жизнь в Туве кардинально менялась на революционный лад.

Женившись на Чоодуме, Борандай стал отцом уже четырёх детей, а в 1926 году у них родился сын Мыяйлык, в 1928 году – дочь Аранмаа, впоследствии ставшая Зоей. Однако и это семейное счастье длилось недолго. Вскоре после рождения дочки Борандай, как обычно, отправился на охоту, а из тайги в родной аал лошадь вернулась с мертвым всадником в седле. Удивительное животное – умное и преданное – осторожно довезло тело до юрты, как будто понимая, что должно выполнить свой последний долг перед хозяином.

Вероятно, Борандай умер от сердечного приступа. У его сына Чадамбы тоже было больное сердце: он, как и отец, умер от инфаркта – в 69 лет.

Сын Борандая, лишившийся отца в десятилетнем возрасте, успел освоить многие таёжные премудрости, которым с малолетства обучал его отец. «Отец был хорошим охотником, он редко возвращался с пустыми руками, – вспоминал уже в зрелые годы Чадамба. – Он и меня готовил в охотники, брал с собой в тайгу и часто говорил: «Если хочешь стать хорошим охотником, не бойся трудностей, ничего не бойся». Во время короткого лета, когда местные охотники промышляли рыболовством, отец часто брал меня с собой на рыбалку. В памяти остались тёмные ночи у костра, широкая гладь Енисея, песни и сказки отца, его охотничьи рассказы».

Дядюшка Лис и дядя Комисс

Вскоре вслед за Борандаем ушла и его вторая супруга Чоодумаа, а сирот, как это исконно принято у тувинцев, разобрали по своим юртам родственники.

Чадамба выбрал юрту дяди Сандыкчапа, которого все звали Дилги-акый – Дядюшка Лис. Тувинцы в те времена, чтобы не сглазить и уберечь от злых духов, старались не называть человека по имени, а давали характерные прозвища. Юрта добрейшего дядюшки и его жены, которая была родной сестрой мачехи мальчика, была полна ребятишек: и своих, и приёмных. Чадамба, которому, как старшему из осиротевших детей, предложили выбрать, в чьей юрте поселиться, решил жить с ними, так как в этой большой семье было много мальчиков – товарищей для игр.

Сестра матери – тётя Мидекчеп – взяла к себе его сестёр – Галю и Зою. Тетя Мидекчеп была очень энергичной, темпераментной женщиной, умелой хозяйкой. Её муж Данзын Кол неплохо умел говорить по-русски. Однажды за свою грамотность он был избран членом какой-то комиссии, после чего земляки уважительно прозвали его Комисс.

Зоя вспоминает: юрта Комисса стояла на пути из столицы – Кызыла в село Тоора-Хем, и в ней часто гостили путники разных национальностей, направлявшиеся в ту или иную сторону. А когда сам Комисс с семейством отправлялся на праздник животноводов Наадым в сёла Салдам или Тоора-Хем – на другой берег Большого Енисея, он громко кричал: «Лодка, лодка!», и его русские знакомые, услышав этот зов, приплывали на лодке и перевозили всех через реку.

Побег из хурээ

Жили родственники неподалеку друг от друга – в аале Талым, в трёх километрах от которого находилось Эн-Сугское хурээ, где окрестные мальчики получали духовное образование. В этом буддийском храме довелось учить молитвы и девятилетнему Чадамбе, но недолго.

В своих воспоминаниях он так объясняет причину этого: «Однажды один мальчик опоздал на службу, но незаметно проскочить на своё место ему не удалось, стоящий у двери старший лама стал в наказание бить его. О, как я испугался! Надо бежать из этого страшного места, и как можно быстрее. Когда ламы в очередной раз углубились в молитвы под гром ритуальных литавр и колокольчиков, я незаметно выскользнул за дверь и бросился прочь. Мне всё чудилось, что за мной гонится грозный лама, и бежал я со всех ног. Ах, как хорошо дома: родные и друзья-мальчишки, силки и капканы, которые опять можно ставить и ловить в них зайцев».

Однако стать охотником сыну Борандая не пришлось: после смерти отца мальчик пошёл по другому пути. «Ты – сирота, а сироте надо обязательно получить знания. Внизу, в Чекпелиге, есть школа, иди учиться туда», – сказала проницательная тётя Мидекчеп, которая вместе с дядей Комиссом опекала осиротевшего племянника.

Дядю Комисса – Данзына Кола – выросшие племянник и племянницы считали своим вторым отцом и дедушкой своих детей. Он часто навещал Леонида и Зою в Кызыле, а Галину – в Туране, где они жили со своими семьями. Его всегда с радостью встречали, старались вкусно угостить, а он отнекивался, говорил, что стареет, поэтому совсем мало ест, а потом, к радости племянников, сметал всё за милую душу.

Зоя Борандаевна вспоминает, что до преклонного возраста дядя сохранял отличные зубы и крепкое здоровье. И если у кого-то из них вдруг начинал ныть зуб или болеть голова, всерьёз сердился: «Почему у меня ничего не болит? И у вас не должно. Чтобы вы выросли здоровыми, я вас кормил свежим мясом косули и свежей рыбой. Так что не жалуйтесь».

Так, без жалоб и болезней, Данзын Кол и ушёл из жизни. Прекрасный знаток тоджинских мест, он часто был проводником геологических партий. В начале шестидесятых годов, сопровождая в тайге геологов, он просто присел на минуту и умер.

Чекпелиг, куда тётя Мидекчеп и дядя Комисс отправили племянника учиться, в переводе с тувинского – место, заросшее грибами-трутовиками, так называли местные жители село Тоора-Хем. Грамота, которой обучал там в импровизированной школе человек по имени Донгурак, была монгольской, и Чадамба вместе с ещё пятнадцатью учениками – сыновьями лам и шаманов – зубрил её в течение трёх месяцев, но так и не освоил до конца – снова вернулся в родной аал.

Настоящий, и уже безостановочный, путь к знаниям начался зимой 1929 года, когда ещё один его дядя – Лопсан Ходугбан – оторвал одиннадцатилетнего мальчика от очередного силка, в который попался заяц, и повёз его на коне в Тоора-Хем, где открылась настоящая школа первой ступени – начальная.

В Тоора-Хеме у порога школы дядя дал мальчику пять медных монет – невиданные для ребёнка деньги: «Покупай себе сахар и учись хорошо». И повернул коня назад.

Об этом переломном событии в жизни, определившем всю его дальнейшую судьбу, уже ставший признанным тувинским писателем Леонид Чадамба вспоминал так:

«Я долго смотрел дяде вслед, мысленно прощался со своим аалом, друзьями, лесом, капканами, силками, зайцами. Но тут ученики представили меня учителю, сказав, что прибыл новенький. В первый раз я услышал русское слово учитель, в первый раз увидел человека, которого так называют. Это был мой первый учитель – Алексей Степанович Спирин. От него я впервые услышал слова книга, тетрадь, карандаш, столовая, пионер, Ленин, Москва, СССР. Как, оказывается, велик мир, и сколько в нём интересного и неведомого».

Первый педагог учил первых тоджинских учеников – 25 мальчиков – узнавать русские буквы, складывать их в слова, читать и писать. Давал им начальные знания по арифметике, географии, а ещё – личной гигиене. Для мальчика, поражённого тем, как много знает этот человек, он стал идеалом, к которому надо стремиться. Образ своего первого педагога он запечатлел в написанном в 1945 году стихотворении «Учитель». Вот оно в переводе Светланы Козловой: