Кубок Содружества, который мы потеряли. Воспоминания Юрия Голышака
Кто-то и не вспомнит, каким был Кубок Содружества. Поколение выросло, для которых все это – древняя история. А мне жаль, что все закончилось. Должно быть, не вернется никогда.
Вспоминаю до сих пор, как засиживался в гостинице "Космос" до ночи. Знакомился с легендами. Теми, чьи портреты печатал еженедельник "Футбол" на первой полосе – а за "Футболом" этим надо было вставать когда-то в 6 утра. Я-то вставал, я помню.
Какая б ни приехала в Москву команда – стоило изучить состав.
Неожиданности ждали на каждом шагу. И я изучал – отыскивая в команде "Копетдаг", например, Валерия Брошина.
Я глазам не верил, стучал в его шестьсот какой-то номер – дверь открывал тот самый Валера. Чемпион из чемпионов, парень трагической судьбы. Сейчас думаю – не последним ли стало для Брошина то интервью? В Ашхабаде поиграл недолго, закончил. Корреспонденты про Валеру больше не вспоминали.
На душе у Брошина было скверно.
– Сидел я в московской квартире, оторванный от футбола.
– В окно смотрел?
– Вот-вот. С детьми еще выходил гулять. Тренировался для себя. Но какие это тренировки, бред… Потом какой-то коммерсант меня отыскал, привез в Ашхабад. Мне диковато поначалу было, тренер какой-то странный. Как все грузинские тренеры. Команду загнал. Мы не играли, а бегали за мячом. Ни отдать, ни принять. Смешно!
Рассказывал Валера про то, как съездил в ЮАР на смотрины. Понравился, вернулся в Москву за вещами. Где и передумал – не хватало еще на краю света играть. Найдем что-нибудь поближе. Вот и нашел – Ашхабад.
– А сумка с формой так в ЮАР и осталась лежать…
Вспоминал Брошин обо всем на свете. Лишь про Садырина говорить отказался – "не порти настроение. Ни слова не хочу про этого человека".
Я настаивал – снова выводя к Садырину.
– Вот ты настроение испортил, а мне завтра играть, между прочим, – стал еще печальнее Брошин.
Я до сих пор удивляюсь. У кого-то, оказывается, время обиды не сгладило, лишь обострило – те настоялись, забродили…
Я закрываю глаза – и помню тесный номерок гостиницы "Космос". Серую московскую зиму за окном. Грустного Валеру Брошина – смотревшего в пол. Так и не поднявшего глаза ни разу, кажется. Будто вчера было.
А Валеры лет десять, как нет.
Я вспоминаю, каким событием для Москвы был финал "Содружества" – съезжалась в "Олимпийский" столичная богема. "Спартак" против киевского "Динамо"! Вот это афиша!
Я садился к полю поближе, ряд на третий. Поворачивался к соседу справа – Бог ты мой, да это ж Олег Табаков.
– И вы здесь, Олег Павлович?
– Ну как такое пропустить…
Я не удивлялся – сам не понимал, как "такое" можно пропустить.
Днем раньше засиделись до глубокой ночи с Давидом Кипиани. Сидели в холле – но говорить нам не давали. Прекрасный Давид нарасхват – всякий подходил с расспросами.
Вот кто-то поддатый:
– Где ж твои усы, Дато?
– Выпали, – с тихим раздражением отвечал Кипиани. – От старости.
Приминал в пепельнице сотую за вечер сигарету, поворачивался ко мне:
– Нет, здесь нам поговорить не дадут. Пойдем в номер…
Пошли – и рассказывал мой герой до глубокой ночи. Про футбол, про развод, который в Грузии не простили даже такому игроку.
– Мне больно об этом говорить – но я расскажу… Потом, наверное, напишите – Кипиани каждые десять лет меняет жен.
Разошлись в три часа ночи. А годы спустя расскажет мне Юрий Рост, чудесный писатель и фотохудожник, как приехал к Давиду в Тбилиси. Хотел сделать кадр – Кипиани один-одинешенек на тбилисском стадионе имени Ленина. В центре поля.
Казалось, уговорил – Кипиани, ссутулившись, сделал шаг к центру поля, на котором столько прожито. Еще шаг, еще.
До центра не дотянул. Резко развернувшись, пошел назад:
Но карточка осталась – тень от нависающих трибун, травинка к травинке, спина Давида. Называлась – "Кипиани уходит".
На "Содружестве" было весело.
Каждый проход до ресторана и обратно через гостиничный холл киевской делегации – будто спектакль. Усталые, всему Советскому Союзу знакомые лица.
Особенно врезался в память Анатолий Пузач. Грудь вперед, взгляд свысока. Преемник Лобановского!
Кто ж знал, что у Лобановского преемников будет много. Но конспекты Валерия Васильевича не помогут ни одному. Только помешают.
А вот Алексей Михайличенко, один из любимейших моих футболистов. В ту пору то ли третий, то ли четвертый тренер "Динамо". Вот с кем надо разговаривать-то.
Стучу в номер – кто-то внутри затих, сдавленно дышит. Тяжела жизнь звезд. Не отворяет Алексей.
– Интервью? Нет, нет и нет. Без разрешения пресс-атташе – никаких интервью.
Нахожу киевского пресс-атташе – вооруженный разрешением, снова кидаюсь к Михайличенко.
– А у нас еще один пресс-атташе есть. В Киеве.
Но я не так-то прост, как кажусь – отыскиваю по телефону и того.
– Да нет проблем, – отвечает обескураженно. – Пускай говорит…
– Да? – показалось, расстроился Михайличенко. И вот оно, вознаграждение за силу напора. – Ну, давайте. У вас двадцать минут.
Для убедительности подвинул пальчиком рукав – что-то засекая на циферблате. Я думал, разговорится и забудет. Но ровно двадцать минут спустя Михайличенко, сверяясь лишь с мышечной памятью, но не с часами, поднялся.
Но вот ведь удивительный человек – за эти двадцать минут рассказал больше, чем иной за два часа. С историями, с неожиданным для обстоятельств юмором. Двадцати минут хватило и на "Сампдорию", и на "Глазго".
Киевская делегация оставалась моей любимой годами – кажется всякий год одних легенд в штабе "Динамо" сменяли другие. С ротацией в этом клубе был порядок. Наследники Валерия Васильевича не засиживались – отбывая в творческое никуда со штабом вместе.
К кому-то приходилось приезжать потом с коллегой Кружковым в Киев, чтоб услышать удивительное. Отставленный из главных тренеров "Динамо" Йожеф Сабо глазами призвал поразиться с ним вместе – нелегко работать с великими!
– Пусть на меня Леоненко обижается, но расскажу одну историю. На сборах у нас было по две тяжелейшие тренировки. Как-то вечером захожу к нему в комнату и нахожу двадцать пустых бутылок из-под пива! Двадцать! О каком футболе говорить?
– Только курил. Но я все замечал. Мы каждый день замеряли давление. Шевченко приезжает на базу – 170 на 110. Я-то знаю, что он не пьяница, – что происходит?
– Что?
– Баба у него была – лет на десять старше Андрея. Тоже соки пила из него. Но главное, его дружбу с Леоненко нейтрализовали. Когда вернулся Лобановский и я передавал ему команду, за Шевченко "Бавария" уже давала семь миллионов долларов. Он уже состоялся как футболист. Но Лобановский его еще выдерживал. "Милан" два года за Андреем ходил…
Если за Шевченко охотился "Милан", то я охотился за Лобановским. Только-только вернувшимся в Киев. Первый турнир для его "Динамо" в 97-м – "Содружество".
Служил я тогда в газете "Правда" и крошечном футбольном еженедельнике. Кто ж знал, что никаких интервью Валерий Васильевич не дает?
Надо было дозвониться в его гостиничный номер, чтоб все это узнать.
– Валерий Васильевич! – обрадовался я глухому голосу в трубке. – Я такой-то, интервью…
– Я интервью не даю, – угрюмо оборвал меня Лобановский.
Ну уж нет, подумал я. Так легко от меня не отделаться. Кем уезжал Лобановский несколько лет назад? Полковником. Коммунистом. Утро начинающим с газеты "Правда".
Откуда ему знать в Эмиратах, что "Правда" с миллионных тиражей скатилась до 20 тысяч, а партбилету лучшее применение – бумажные журавлики по количеству страниц?
Словом, через полчаса я перезвонил. Говорил другим голосом, совсем чужим – делая значительные паузы между словами. Возражений такой голос не допускает, как научили меня старые правдисты. Международники с сизыми носами.
– Валерий Васильевич? Из газеты "Правда" вас тревожат.
Клянусь, даже тишина в трубке стала чуть почтительнее.
– Надо дать интервью.
Я так и сказал – "надо". И не был оборван – совсем наоборот.
– Я готов! – с жаром поддержал идею Лобановский. – Приезжайте ко мне на тренировку…
Тем же вечером Валерий Васильевич оглядел меня с легким смятением. Видно, в 80-е корреспонденты "Правды" выглядели внушительнее, чем я – в треснутых очках.
Говорили часа полтора. Лобановский не только тренировку переложил на ассистентов, но и отогнал другую легенду – Владимира Перетурина. Обдав холодом:
– Что вы со своим микрофоном? Не видите – я занят!
Ассистенты не решались закончить тренировку. Ответственным за свисток был только Лобановский – но он увлекся рассказом. Отвлечь нельзя. Футболисты Косовский и Шматоваленко сверкали в мою сторону злыми очами.
Две недели спустя в Киеве то интервью "Правде" вызвало переполох – местным-то корреспондентам Лобановский отвечал, как мне при первом заходе. Если собирал, то скопом всех. Историями не баловал.
Киевское "Динамо", случалось, квартировало ото всех вдалеке – а в "Космосе" собиралась публика попроще.
Что положительно сказывалось на общем веселье. Холл этого отеля помнит многое – например, драку армянского футбольного клуба "Пюник" против азербайджанцев из "Нефтчи". Отводили душу футболисты, щуплые тренеры, плечистые массажисты…
Кстати, судил их матч на турнире Юрий Баскаков. Чуть позже рассказывал нам в "Разговоре по пятницам":
– Единственный матч армян с азербайджанцами на постсоветском пространстве судил я, это вы правильно вспомнили. "Пюник" и "Нефтчи" попали в четвертьфинале на "Содружестве". На следующий год история повторилась, но армяне отказались играть.
– К вам претензий не было? – переспросил чувственный корреспондент Кружков.
– Мимо судейской проходил кто-то из армянских футболистов – крикнул ассистенту Енютину матерное. Всё! А перед игрой нас колотило как никогда. После матча "Пюник" с "Нефтчи" приехали в гостиницу "Космос" – и устроили побоище в холле. Дрались футболисты, тренеры, массажисты, физиотерапевты. Все! ОМОН приезжал!
В каждом БАТЭ на этом турнире был прекраснейший, колоритный герой. Даже если БАТЭ назывался "Шираком", к примеру.
Кстати – о БАТЭ! Приехал, помню, с этой командой Юрий Пудышев. Самый веселый, самый озорной футболист Советского Союза. Вот к кому пробиться было сложнее, чем Лобановскому. Московские приятели рвали Юрия Алексеевича на части. Не помню, каким обманом втерся в доверие я – но был немедленно послан в магазин напротив. Без гостинца Пудышев корреспондентов не принимал.
Под гостинец пошли истории. Одна другой прекраснее. Вот одна:
– 79-й год. Выдали мне в Минске "копейку". Они еще хорошие были, итальянцы помогали их лепить. Свои движки ставили. Учусь ездить – отправились с приятелем на Минское море, есть у нас такой водоем. Проселочная дорога, катим себе. Он за рулем, я рядом. Вдруг Эдик Малофеев из кусов вылазит – в трусах величины необъятной. Жене пальцем указывает: "Наши отдыхают – солидно! Молодцы, на природу выехали!" До моря метров двадцать, не больше. Говорю товарищу: "Шур, дай проеду, осталось-то". Надо ж учиться, правильно? Вокруг ни души.
– Так что?
– Вдруг парень дорогу перебегает – я с перепугу газ с тормозом перепутал. Как дал! А дорога – бугристая. Смотрю – летим. Деревья замелькали. Почти до самого пляжа долетали, я по приземлении лоб о стекло разбил. Машину тоже. Посидели чуть-чуть в кустах, отдышались – пошли мужиков звать. Те глаза вытаращили: "Ребята, мать вашу, как залетели-то сюда?" Завели как-то, крыло выгнули, потихонечку обратно чешем. Снова Малофеева проезжаем – у того челюсть отпала. А дальше еще интереснее.
– Куда уж интереснее.
– Починили мой автомобиль, стал по новой учиться. В Минске как раз метро рыли, котлованы. А как выпьешь – сразу тянет девчонок подсадить, на скорости…
– Вас тоже?
– А как же! Так я однажды и поступил. Второй час ночи, город пустой. Девки балдеют. Чувствую – опять парю над пропастью. Одну пролетаю, во вторую почти сваливаюсь. С "копейкой" вместе.
– В будущее метро?
– Вот-вот. На выход все, говорю. Машину там и оставил, только передние колеса болтаются над ямой. В котловане третья смена работала – у мужиков глаза повылазили: что за аппарат?