Михаил Плетнев в Клину. Тридцать лет спустя

Международный музыкальный фестиваль в Клину в честь 175--летия Петра Ильича Чайковского, день второй. Воздух заретуширован грифелем, моросит дождь, пресс-центр фестиваля – пустынен, пресс-конференция, пресс-подход отменены. Фойе Концертного зала полнится гостями, съезжается профессура Московской и Петербургской консерватории, слышна немецкая речь. Волонтеры вносят в Концертный зал дополнительные стулья, слух проносится: всем места всё равно не хватит. Атмосфера тревожно-возвышенного ожидания, какой бывает обычно в вечер под Новый год. А это значит, дом-музей Чайковского в Клину, Концертный зал - в ожидании Михаила Плетнева.

В Клину в дни фестиваля пробки. Как в Москве. Вопрос, что взволновал жадных до интригующих подробностей журналистов: доставят ли Михаила Плетнева в Клин в автомобиле, или… вот на площадке Клинского вертодрома стоит вертолет. Не маэстро ли вертолет этот?

Плетнев и Клин, Плетнев и Чайковский. И концерт, о котором рассказывают как о легенде. В кабинете-гостиной дома Чайковского Плетнев играл Мазурку, посвящение Чайковский Бутаковой-Давыдовой, сестре мужа сестры Чайковского и большой поклоннице композитора, и пьесу «Лирический момент», а слушателем был Владимир Горовиц, пианист, один из символов фортепианной игры ХХ века, перед которым Михаил Плетнев преклонялся. Вернее, Горовиц в гостиной дома присел в кресло после экскурсии по музею передохнуть; прикрыл глаза, но с первыми же аккордами «проснулся». Плетнев по его просьбе сыграл еще фрагменты из «Щелкунчика» в собственной транскрипции. И Горовиц под впечатлением от услышанной игры сам сел за рояль. Играл различные фрагменты из Чайковского, рассказывал о Рахманинове, а затем по нотам, подаренным композитором Чайковскому, сыграл Элегию Рахмаинова, а Плетнев стоял рядом и переворачивал ноты. В столовой Чайковского накрыли стол (поставили дополнительный, чтобы не коснуться стола, за которым вкушал Чайковский), и Горовиц впервые нарушил запрет врача, отказался от вегетарианства и нахваливал пироги и кулебяки, испеченные сотрудницей дома-музея.

Плетнев – музыкант сопротивления. Сопротивления суете, шумихе, вспышкам камер, неугомонным пересудам, что обрушились вдруг, разом, на следующий день после триумфа на Международном конкурсе имени Чайковского. Михаил Плетнев заявил о себе, как о пианисте, равных которому в интерпретации музыки Чайковского не будет. А дальше - концертная жизнь, переезды, перелеты, смена часовых поясов, престижнейших филармонических площадок и преследование по пятам госпожи Славы.

Особенность – отличие величайшего художника. Едва речь заходит о Михаиле Плетнева, так замкнутость пианиста, его нелюдимость оказывается притчей во языцех. Такое впечатление, как будто маэстро существует в коконе. Пространство внутри кокона таит в себе божественные звуки, муссоны и тайфуны звуков, из которых мучительным образом складываются гармонии. Попытка потревожить кокон, его невидимую стеклянную поверхность, равносильно убийству музыки. Вот почему Михаил Плетнев сторонится прессы, колких вопросов… Да и о чем можно говорить, если звучит, постоянно звучит музыка. С 1993 года Михаил Плетнев сотрудничает с компанией Deutsche Grammaphon. Его компакт-диски отмечены премией Grammy. Двойной компакт-диск Pletnev – live at Carnegie Hall стал бестселлером. «Это самая прекрасная игра, какая только может быть… - цитирую BBC Music Magazine – одного этого исполнения было бы достаточно, чтобы обеспечить Плетневу место среди величайших пианистов на все времена».

«На свете счастья нет», но есть фестиваль в Клину и музыка Чайковского. В программе вечера «Детский альбом», op 39, Большая соната соль мажор, op. 37.

Сочинение «Детский альбом» известно еще как 24 легкие пьесы для фортепиано и существует в двух редакциях. Различие – в последовательности пьес. Как могло так получиться? Полина Вайдман, доктора искусствоведческих наук, авторитетнейший знаток творческого наследия Чайковского, поделилась со мной такой историей. Чайковский отдал «Детский альбом» и «Двенадцать пьес для фортепиано», op. 40 своему издателю Юргенсону. В один из дней приехал из Клина в Москву с целью контроля над изданием сочинений и, вероятно, тогда-то и были внесены в последовательность пьес «Детского альбома» изменения. Сам Юргенсон, конечно же, не мог себе этого позволить.

«Детский альбомом» - сочинение, фактически, для взрослых, хотя и входит по своей технической трудности в репертуар музыкальных школ. Попытка услышать, ухватить, прозреть в давно ушедшем времени, похожем на кисейное кружево сна, грядущее и представить его настоящим. В детстве Чайковского популярна была книга «Проказы Софи». Автор - французская писательница XIX века Софи де Сегюр (урожденная Ростопчина). Книга – рассказ о девочке Соне, которая плохо обращалась с подаренной ей куклой. Кукла заболела, умерла, происходят похороны куклы…. И литургия отпевания в «Альбоме» звучит уже не как история игры девочки с куклой, а как трагическое откровение, прощание с чем-то потаённым, только-только случившимся, пронзительно дорогим для 38-летнего композитора. Завершает «Альбом» песня шарманщика, Чайковский услышал ее и записал во Флоренции, играл на шарманке мальчик Витторио. Вечен оборот барабана шарманки, и в песне шарманщика – вечность. Уходящих сменяют приходящие, так было, так есть, так будет. Аминь. И в том великая мудрость и примирение.

Песня шарманщика - заключительная в изначальной редакции «Детского альбома». Её и выбрал Михаил Плетнев, чтобы пронзить звучанием музыки как уколом, растревожить глубоко запрятанную в сердце боль переживаний, страхов – о! какие страшные страхи в детстве! и боль излечить надеждами, самыми чудесными, какие бывают лишь в детстве…. Долгие годы «Детский альбом» исполнялся в классах музыкальных школ. Михаил Плетнев вывел «Детский альбом» на филармонические площадки, в разряд концертных сочинений.

Большая соната, op. 37 из времени возвращения Чайковского к жизни. Женитьба композитора на Антонине Милюковой в 1877 году оказалась роковой. Нервный срыв, истощение, Чайковский прервал сочинение «Евгения Онегина». И если друзья Чайковского, в случае его влюбленности в Дезире Арто, постарались сделать всё, чтобы разрушить помолвку, чтобы Чайковский не повторил судьбы Тургенева с Полиной Виардо, то теперь боялись за саму жизнь композитора. Надежда Филаретовна фон Мекк финансировала Чайковскому путешествие в Италию, Швейцарию… и здесь в Кларане Чайковский приступил к работе над Большой сонатой. Подобно тому, как впечатления от путешествий полны картинками видов пейзажей Тосканы, архитектуры Венеции, Парижа, Цвиккау, так Большая соната полна реминисценций Шумана - искренности фортепианных творений немецкого композитора, Шопена - его романтизации меланхолии.

Гейне называл Беллини - «вздох на туфельках». Специалисты-музыковеды Большую сонату называют - цепью «вздохов». Вздохов скорби, разрежающей скорбь меланхолии во второй части… Длинное diminuendo, постепенно затухающий звук, завершает сонату. Впервые Большую сонату исполнил Николай Рубинштейн, Чайковский произнес после концерта: «не узнал свое нелюбимое детище и, слушал его, как чье-то чужое, трогавшее до глубины души».

Истории эти кружились, пока за чашкой кофе изучала программу концерта, а из-за стен Концертного зала доносились звуки. Михаил Плетнев репетировал. Вот так, быть может, Мастрояни слушал в своей квартире на улице Жорж Мандель, как этажом выше Мария Каллас брала ноту за нотой, и сердце артиста сжималось, затаивалось, обмирало. Собственно говоря, публика и съезжается на Плетнева, чтобы оказаться свидетелем чуда. Так современники Александра Иванова заглядывали к нему в мастерскую, чтобы понаблюдать за созданием «Явления Христа народу», а современники Михаила Врубеля могли быть очевидцами переработок «Демона»…

Ну, вот и вечер концерта. Михаил Плетнев выходит из-за кулис. Сдержанность, застегнутость, отстраненность.

Завораживает, как маэстро подходит к инструменту (рояль под Плетнева специально создан фирмой KAWAI), как он садится за инструмент; бросает взгляд в правый верхний угол кулис, потирает руки…. Опускает между сценой и зрительным залом незримый занавес…. И! к этому невозможно привыкнуть! К ощущению, что звук рождается, прежде чем руки Плетнева коснутся клавиш. Пианист звучащих пауз. И звуков, извлеченных из клавиш рояля с 57-мью гранями бриллианта, сливающихся в полифонию вселенского органа. Пианист великой тайны. Тайны проникновения в мысли, настроения, переживания Чайковского. И музыки. Музыки одиночества, захватывающей такой страстностью, такой скорбью, вдруг нежностью прикосновения лебединого пуха к щеке и вознесенностью, что нет ни эллина, ни иудея, и времени тоже нет.