«Лучшее слово, которое описывает происходящее на Северном Кавказе, — это „шизофрения“» Cоциолог Ирина Костерина — о том, как устроена жизнь простых людей в самом противоречивом регионе России

Северный Кавказ с точки зрения получения информации — регион крайне сложный: чаще всего приходится иметь дело либо со спускаемыми властями официальными заявлениями, либо со стереотипами и слухами.

— Как вообще был задуман проект по исследованию ценностей на Северном Кавказе, зачем он был нужен фонду Бёлля?

На Северном Кавказе я начала работать семь лет назад, когда пришла в фонд. Был большой проект, который назывался «Благотворительная больница для женщин в Махачкале». Женщины, которые приходили с проблемами со здоровьем, часто жаловались, что у них в семье проблемы, муж бьет, и мы финансировали часть, связанную с их поддержкой — не медицинской, а психологической и юридической.

Потом эту больницу закрыли — местные власти выкинули ее из помещения. Мы начали следующий проект с «Союзом женщин Дона» под названием «Усиление развития демократических лидеров на Северном Кавказе» — его финансировала Еврокомиссия, а она любит такие названия. Суть заключалась в том, что мы пытались найти в четырех республиках — Дагестане, Чечне, Кабардино-Балкарии и Северной Осетии — активных людей, которые хотели менять к лучшему жизнь в республиках, и делали для них тематические семинары по развитию проектного мышления, анализу ситуации. Все было хорошо, но быстро стало понятно, что это очень специфическая среда со специфическими запросами.

Во-первых, героев приходилось искать с помощью сарафанного радио. Мы специально не объявляли открытый набор, потому что по открытому конкурсу могут прийти государственные чиновники, которые любят правозащитный туризм: это когда ты делаешь вид, что ты правозащитник, и ездишь по всему миру на семинары (я думаю, что 60 % российской правозащиты занимаются правозащитным туризмом). Во-вторых, в Чечне почти все общественные организации выросли из палаточных лагерей, то есть во время войн приезжали международные комиссии, гуманитарные и правозащитные, набирали местных людей и обучали их, как оказывать психологическую помощь и организовывать жизнь, и вот эти наученные люди — одни из самых сильных, кто потом в Чечне и Ингушетии стал работать. Они сейчас уже, конечно, не занимаются конфликтами, а ушли в широкую общественную деятельность. Но у них очень специфический взгляд и интересы.

При этом Северный Кавказ часто изучается с точки зрения экономики, политики, но мы очень мало знаем, какие на самом деле потребности и ценности у обычных людей в регионе. И поэтому мы решили провести масштабное исследование. Мы к тому времени уже поняли, что надо работать все-таки в республиках, где есть ислам, — это очень важный фактор. Поэтому мы убрали Северную Осетию и взяли Ингушетию. Всего мы опросили 723 женщины и почти 800 мужчин, включая 160 глубинных интервью.

Фонд Генриха Бёлля — немецкая неправительственная организация, поддерживающая проекты в сфере развития гражданского общества, политического образования, прав человека и межкультурного диалога. Фонд работает в России с 1990 года.

— Как вообще проходят полевые исследования на Северном Кавказе? Насколько там люди готовы откровенно говорить с социологами?

Мы начали с того, что всех участников проекта обучили, как проводить исследование, потому что полевых социологов, которые в состоянии разработать качественную анкету, продумать методологию, там нет. Мы разработали гайдлайны для интервью: где берем информантов, как сделать так, чтобы человек с тобой не боялся разговаривать искренне, как обеспечить всем респондентам безопасность после. У нас в анкетах были вопросы про секс, например. Как женщине в Чечне задавать вопросы про секс? На Северном Кавказе нельзя просто пойти с анкетами по домам и говорить людям: «Заполняйте». Не будут они заполнять ничего, напишут: «Мы все девственницы, замуж вышли девственницами и умрем девственницами». Мы придумали такой метод: женщин ищем в женских местах — детских садах, салонах красоты, на рынках, в банках, потому что часто именно женщины оплачивают счета, даже на свадьбах. А мужчин — в мужских: например, в таксопарках, на автомойках. Водителей маршруток опрашивали.

Северный Кавказ — никакая не архаика: это очень модернизированный регион в экономическом плане

Вот это был наш лайфхак. Когда мы исследовали женщин, у нас были только женщины: мы понимали, что про личную жизнь, домашнее насилие, сексуальность женщина разговаривать с мужчиной-интервьюером не будет, это страшный стыд вообще. А когда мы разрабатывали методологию для мужчин, решили сделать так. Во-первых, у нас были исследователи местные и неместные: на какие-то вопросы люди охотнее разговаривали с неместными, плюс у неместных всегда есть возможность спросить: «Я не очень знаю эту вашу практику, не могли бы вы подробнее рассказать?» Во-вторых, работали исследователи обоих полов. С женщинами-интервьюерами мужчины гораздо больше делились эмоциональными вещами. С мужчинами — красиво про политику, про экономику разговаривали, как все устроено в республике. С женщинами — об интимном, о любви несчастной, о том, что он чувствует себя лузером, потому что не может семью прокормить, о любовницах. Один мужчина даже попросил женщину-интервьюера найти ему любовницу прямо в ходе интервью: «А у тебя нет на примете какой-нибудь девушки, которая могла бы со мной встречаться, а то видишь, как у меня все сложно?» К слову пришлось.

Когда исследование завершилось, мы собрались все, кто был в поле, его обсуждать. И люди из республик сидели вот с такими глазами и говорили: мы в шоке от данных, которые мы получили. Мы обнаружили, что Северный Кавказ — никакая не архаика, не традиционное общество, как о нем думают многие (что там отсталый регион с сельской экономикой). Ничего подобного: это очень модернизированный регион в экономическом плане.

Согласно данным Росстата, летом 2016 года уровень безработицы в СКФО составлял 10,6 % — эта цифра в два раза выше, чем в среднем по России. В то же время уровень безработицы в Чечне составляет 16,2 %, а в Ингушетии — рекордные 30,8 %.

Прежде всего в роли работающей женщины. Она невероятно высока в регионе, и она во многом важнее, чем роль работающего мужчины. Безработица жуткая почти во всех четырех республиках, и вот на фоне этой безработицы, на фоне того, что у людей реально мало денег, женщины экономически куда более активные.

Это связано со структурой рынка труда: работ, где могут работать женщины, больше. Всякий сервис, сфера услуг. Мужчина же на Северном Кавказе не будет работать продавцом, правильно? Не будет. Есть ценностный барьер, что мужчины должны работать на мужских, крутых работах. Это связано с кавказской маскулинностью, с представлением о том, что достойно мужчины, а что нет. У женщины на Северном Кавказе нет таких проблем. Надо полы мыть — пойдет полы мыть, надо на кассе сидеть помидоры продавать — пойдет помидоры продавать. Плюс женщин-госслужащих там тоже больше: местные администрации, садики, банки, школы — везде работают женщины. Больницы, опять же. То есть у женщины гораздо больше возможностей трудоустроиться.

Все, что сейчас осталось от кавказской традиционной культуры и кавказской маскулинности, — это риторика

Если ты спросишь кавказского мужчину: «Какое у вас положение женщины?» — что он ответит? «У нас на Северном Кавказе женщина на очень высоком месте. Женщина святая, она мать. Никто ее пальцем не тронет. Если женщина идет по улице, раньше мужчина должен был на другую сторону дороги переходить и не смотреть на нее». И они рассказывают тебе все эти красивые правила, которые действительно так в культуре формулируются, но это риторика. И эта риторика вообще на жизнь никак не влияет. Культурой предписывается женщине не находиться одной в обществе чужих мужчин, а она на работе. Или вот по правилам женщина без сопровождения мужчины не должна вечером куда-то идти, а ей надо за продуктами или детей забирать из детского сада. Так что все правила нивелируются действительностью.

А дальше что происходит? Северокавказские представления о традиционном разделении гендерных ролей такие, что мужчина кормилец, а женщина должна быть женой и хозяйкой. Это нормативное разделение осталось, никто с женщин не снимает домашние обязанности. Это святое: обеспечивать кухню, стирку, готовку, уход за скотом, за детьми (а их много в семье). Старые родители еще, которые с тобой живут. Кто ими должен заниматься? Ну конечно, женщина. Поэтому она работает с восьми до пяти, а потом у нее вторая смена. А мужчина в это время часто безработный. Как он себя чувствует? Он себя чувствует хреново. Он чувствует, что его роль мужчины не выполняется, и поэтому он начинает придумывать всякие интересные лайфхаки, как бы ему стать более мужчинным мужчиной. Часто происходит так, что он начинает орать на свою жену, гонять ее и говорить: ты плохая хозяйка, плохой гылныш сварила! Он проявляет власть — и вся власть, что у него есть, это дома что-то приказать своей жене или наказать ее, наорать на нее. И это, конечно, ужасно, потому что это приводит к высокому уровню домашнего насилия.

Поэтому все, что сейчас осталось от кавказской традиционной культуры и кавказской маскулинности, — это риторика. И это очень большая проблема, потому что люди активно ищут, на что им вообще опираться. И находить это очень-очень трудно.

Идет очень сильное национальное конструирование: например, мы чеченцы, мы крутые, мы древнейшие. С одной стороны, есть сильная внутренняя стигма: люди чувствуют, что Российская Федерация их неохотно принимает. Сначала Россия колонизировала Северный Кавказ, а потом стала держать их как в гетто. Люди это прекрасно понимают: чеченцы, ингуши помнят свою депортацию прекрасно. В каждой семье есть история о том, как их бабушкам и дедушкам Советский Союз дал пинок под зад и выкинул хрен знает куда. А параллельно к ним относятся как к террористам — каждый раз, когда люди приезжают в Москву, бесконечно проверяют документы. Так что стигма очень сильная. Но человек устроен так, что он должен чем-то гордиться, думать: «Я хороший». Сейчас они гордятся тем, что они чеченцы. Несколько лет назад открылось новое здание Национального музея в Грозном. Когда я там была, мне устроили персональную экскурсию и рассказывали, что чеченцы — самый древний народ на Земле.

Другой вариант — исламская идентичность. Она для многих людей гораздо сильнее, чем национальная. Особенно среди молодежи. У старшего поколения национальная идентичность сильнее, они больше держатся за традиции, ритуалы: на каком расстоянии от женщины сидеть, как свадьбу играть, кровная месть, опять же. А молодое поколение с этим уже не всегда соглашается, особенно если исламская идентичность берет верх.

Да, и во многом ислам оказывается более модернизационным сценарием, как ни странно. Он рвет с традициями, он рвет с поколенческой передачей. Раньше авторитет старейшин был святым делом. А теперь молодежь говорит в духе: «Не, ребята, вы извините, конечно, мы должны вас уважать, но мы мусульмане, делаем пять раз намаз, держим уразу, а вы не делаете намаз и не держите уразу, так что вы не можете нам указывать, как нам жить и что делать. Мы лучше вас все знаем и в исламе разбираемся лучше, а вы вообще просрали все в своей жизни, и республику нашу тоже».

Это не прямой конфликт, но молодежь через исламскую идентичность ушла от традиций, закрыла тему традиций во многом. Самый интересный случай — это Кабардино-Балкария. Это изначально была самая светская из республик и оставалась такой до последнего времени. И вот мы в нашем исследовании обнаружили, что сейчас самый высокий уровень многоженства среди молодежи именно в Кабардино-Балкарии.

Да. В Кабардино-Балкарии ведь очень сложная ситуация. Во-первых, два народа, которые недолюбливают друг друга, но при этом искусственно объединены в одно. Национальный вопрос нельзя поднимать в Кабардино-Балкарии: никаких праздников национальных, никаких обсуждений, как мы тут живем, кабардинцы и балкарцы, чья это земля, — все это власти стараются задавить, чтобы не было этнического конфликта. А больше ничего нет, опираться не на что. Чем гордиться: для России ты, опять же, «кавказец», внутри республики гордиться нечем, а еще и кабардинскость выпячивать нельзя — вообще непонятно. И вот пришел ислам и ответил на этот вопрос: можно гордиться, что ты мусульманин, что ты попадешь в рай и все будет хорошо. Причем ислам пришел в Кабардино-Балкарию сразу в радикальной версии, и очень много молодых людей стали уходить в леса и быстро погибать. И сейчас там активно работают рекрутеры ИГИЛ.

Но, что интересно, молодежь пытается противостоять радикальному исламу именно с помощью проявления национальной идентичности: давайте вспомним наши корни, давайте вспомним, кто мы. И люди вспоминают, что у них есть национальные костюмы, национальные танцы. Каждую среду теперь в Нальчике танцуют лезгинку на центральной площади несанкционированно. Точнее, так: местные власти сначала всех разгоняли, а теперь они уже стали делать вид, что они организовали все. Это очень интересно: в трех республиках — Чечне, Ингушетии и Дагестане — идет уход от национального к исламу, а в Кабардино-Балкарии — попытка, наоборот, противостоять радикальному исламу через национальные идеи.

Люди не знают, что делать со своей жизнью. Они сидят внутри республики и видят, что варианты такие: можно пойти работать юристом, экономистом в банк, врачом, на стройку, продавцом или нотариусом

Меня удивил очень сильно и во многом объяснил, что там происходит, ужасно низкий горизонт ожидания. Люди не знают, что делать со своей жизнью. Они сидят внутри республики и видят, что варианты такие: можно пойти работать юристом, экономистом в банк, врачом, на стройку, продавцом или нотариусом. Нотариусом лучше всего. И нет представления, как может быть устроена жизнь по-другому. Когда мы спрашивали респондентов: «Чувствуете ли вы себя счастливыми?» — у людей подвисал мозг. Они спрашивали: «Что это значит? У меня же есть семья, дети». «Да, у вас есть семья, дети, но что вы чувствуете?» Человек на Северном Кавказе встраивается в определенную систему правил, и эти правила его двигают куда-то. Двигает семья, уровень дохода в семье, общественное мнение — последнее самое главное, всесильная рука общественного мнения. А больше ты ничего не можешь и не знаешь. Очень мало людей имеют опыт выезда из республики: в основном где родились, там и живут. В лучшем случае съездят в Минводы или в Москву. Но в Москве менты шмонают везде, город большой и страшный, поэтому люди от этого опыта сразу отгораживаются.

Мы проводили тренинги для мужчин на Северном Кавказе — три тренинга для 24 человек. Это люди, которые еще не имеют опыта общественной деятельности, но хотят что-то делать для своих республик. И мы спрашиваем: «Чего лично вы в жизни хотите?» — «Я еще не женат, хочу жену завести». — «Этого именно вы хотите?» — «Да нет, это родители хотят, уже невесту подыскивают». И вот сидит человек два часа и думает, думает. Потом приходит и говорит: «Я в Европу хочу на машине съездить попутешествовать. Посмотреть, как жизнь устроена у людей». Вот они этого раньше не формулировали вообще, жили в своих программах. Мы предложили задуматься: планирование жизни, ощущение собственных ресурсов и собственных сил, что важно, что можешь? Личные желания — окей, вы с ними сами разберетесь, вы их сформулировали, и слава богу. А потом — желания общественные: что вы хотите изменить в своей республике. Они все реально чего-то хотят.