Корней Чуковский. Злой ребенок и добрый волк

Почему Корней Чуковский за миллионный тираж «Мухи Цокотухи» получил всего 2,20 рублей, и зачем зарывал книги в землю, выясняли писатель Алексей Курилко и журналист Анастасия Белоусова.

«У меня есть одно средство от тоски и депрессии — пойти к детям и побыть с ними часов пять, шесть, семь. Только с ними я чувствую себя человеком, способным совершать чудеса» (К.Чуковский)

Поверь, Анастасия: Корней Чуковский — это целый мир! И об этом мире на двух полосах газеты не расскажешь! Он бескрайний, необычайный и… мифический! Потому что, с одной стороны, Чуковский сотворил себя сам, а такое могут лишь носители божьего дара. Его мир рос и развивался многие десятилетия, он вмещает несколько жизней, десяток профессий и специальностей. А с другой стороны — никакого Чуковского изначально не было и быть не могло. Был простой мальчик Коля Корнейчуков! Мальчик, чье детство прошло в Одессе, в неполной и очень бедной семье, он рос без отца, с матерью, которая, дабы дать сыну и дочери хорошее образование, была вынуждена работать то кухаркой, то служанкой, то портнихой, то прачкой.

Революция сделала так, что любая кухарка теоретически могла руководить государством, а кухаркин сын мог…

Анастасия, в том и дело, что карьера Чуковского началась задолго до октябрьской революции. Она, напротив, смахнула одним махом все то, что он с таким трудом строил и выстраивал. Карьеру, статус, семейный быт, имя, связи… Недавно вышла неплохая книга Ирины Лукьяновой о жизни этого уникального человека. Гения — да, именно гения и самородка, но если хотите узнать о нем все, как есть, и, как говориться из первых рук, я вам рекомендую прочитать полное собрание его сочинений, куда, кстати, среди прочего, входит три тома его дневников и два тома переписки. Это чтение дорогого стоит!

А сколько вы получите информации и чисто интеллектуального наслаждения… Я вот стал перечитывать по второму кругу — непередаваемое удовольствие! Перед вами во всей красе предстанет весь его гений, перед которым лично я безоговорочно снимаю шляпу. Я учусь у него! Он мой учитель — наравне с Писаревым, Бенедиктом Сарновым, Тыняновым, Шкловским и Анненским! Он даже из вышеназванных для меня — самый лучший и любимый. Ведь большинство считает его всего лишь детским поэтом. А он… Ох, кем он только не был и что он только не писал!

«Я работал во всех литературных жанрах, кроме доносов», — скажет позже Чуковский. Помнишь?

Вообще, думаю, ему было довольно обидно слышать, что он детский писатель. Это, действительно, крайне несправедливо. До революции он был самым скандальным критиком, самым высокооплачиваемым и знаменитым фельетонистом, а также уважаемым историком литературы и теоретиком филологии. Он был одновременно защитником классической словесности и новатором литературы, а также популярным лектором и переводчиком. Коротко говоря, его дело было в беззаветном служении Слову. И на этой службе он заслужил звание генерала, если не маршала.

Для писателя того времени очень важно было найти хорошего иллюстратора. (Фрагмент «Краденое солнце», художник Юрий Васнецов)

Когда я смотрела очередной документальный фильм о Чуковском, сын сел рядышком и спросил: «Что за ужасы ты слушаешь?». Как раз был момент о смерти дочери писателя — Муры. Она, если помнишь, умерла в 11 лет от туберкулеза кости, но перед тем ей ампутировали сначала руку, потом ногу. «Помнишь, „Муху Цокотуху“ и „Тараканище“?» — спросила я сына. «Да», — ответил он, заинтригованный. «Это фильм об авторе этих сказочных стихотворений. Его дочь долго болела туберкулезом кости и умерла». Сын смотрел на меня во все глаза: «Мам, так он же сказочник! Разве с ним может случиться такое?». Как верно сказано! Так хочется верить, что хотя бы со сказочниками ничего страшного не случается.

Это была самая страшная трагедия в его жизни. Дело в том, что у него было четверо детей: двое мальчиков и две девочки. Но Муру он любил сильнее всех, и все в семье это знали. Мурочке разрешалось все. Он боготворил эту девочку. Никому, абсолютно никому не разрешалось входить в его кабинет — особенно в часы, когда он работал, а работал он большее время дня. Это касалось всех, кроме Мурочки. Ей позволялось все, и задолго до болезни. И надо ж было такому случиться, что именно она заболела, долго мучилась и страдала и умерла, чем нанесла отцу рану, которая никогда не заживала. Никогда… Все последующие потери и трагедии, а их в его довольно долгой жизни было не мало, не шли ни в какое сравнение с тем горем, которое испытал Чуковский, потеряв любимую дочь. Как он не наложил на себя руки — ума не приложу! Его спасла, наверное, любовь…

Не пропустите Савинков. Любовь поэта и террориста, которым восхищался Черчилль

Любовь к другим детям? Или к жене… Вообще к семье? Плюс ответственность за их будущее, да?

Настя, мы же говорим о Чуковском! Возможно, я несколько разочарую тебя, но его вообще на протяжении всей жизни поддерживала исключительно любовь. Нет, даже не любовь, а какая-то мистическая и дьявольская страсть к Литературе! Литература была его Жизнью! Жизни без литературы он себе не представлял. Сперва он любил ее, как читатель, затем, как рядовой участник и порой даже ее представитель, а затем — как производитель, ее творец, ее созидатель. Нет, вернее сказать — со-созидатель, со-основатель новой, всегда живой, как язык, литературы.

Знаешь, Алексей, скажу честно. Чем больше я узнаю о Чуковском, тем больше поражаюсь его силе духа. Первый раз я поразилась, когда узнала, что над каждой строчкой своих сказок он трудился месяцами! Строчка в месяц. Я была в шоке! Ведь на первый взгляд: ну что там писать, все же так просто: «Разве это великан? (Ха-ха-ха) Это просто таракан (Ха-ха-ха). Таракан, таракан, таракашечка, Жидконогая козявочка-букашечка». Сын особенно любит эти четверостишия о тараканище. Мы до сих пор над ними смеемся и используем как оружие против страха и неприятностей. Думаю, стихи Чуковского и в советское время использовали в качестве оружия против собственного страха. Еще его до сих пор называют автором первых детских триллеров: из всего 15-томника его сочинений, сказок — меньше тома. Их вообще всего 10!

Сказки пережили своего автора. «Мойдодыр» стал мировой классикой. А доктор Айболит вообще занял почетное место в ряду архетипов, влияющих на становление личности уже не одного поколения детей. Причем заметь, каким необыкновенным слогом написаны эти шедевры. Тут и постоянная динамика не только самого повествования, но и темпо-ритмический узор поэтического языка. Это тебе не убаюкивающий ритм примитивных и упрощенных строк:

«Идет бычок качается, вздыхает на ходу»!

Ничего не имею против Агнии Барто, она даст фору многим поэтам для детей, но и тут даже сравнивать смешно, ей-богу!

«У меня зазвонил телефон. — Кто говорит? — Слон. — Откуда? — От верблюда. — Что вам надо? — Шоколада. — Для кого? — Для сына моего. — А много ли прислать? — Да пудов этак пять. Или шесть: Больше ему не съесть, Он у меня еще маленький!».

Ты чувствуешь, как сам ритм тебя завораживает, но в то же время не усыпляет и не дает продохнуть? Он держит твой интерес и органично удивляет, не нарушая внутренней гармонии…

«А потом позвонил Крокодил И со слезами просил: — Мой милый, хороший, Пришли мне калоши, И мне, и жене, и Тотоше. — Постой, не тебе ли На прошлой неделе Я выслал две пары Отличных калош?».

Сколь часто слово — уже строка, и внутренняя рифма не нарушает гармонии ритма, как в хорошем американском репе, меняет незаметно темп с изменением ситуации внутри сюжета!

Чуковский настолько уважительно относился к детям, что стал автором гениальной и первой в своем роде книги «От двух до пяти»: «Овладение речью происходит под непосредственным воздействием взрослых. Но оно кажется мне одним из величайших чудес детской психической жизни. Раньше всего необходимо заметить, что у двухлетних и трехлетних детей такое сильное чутье языка, что создаваемые ими слова отнюдь не кажутся речевыми калеками или уродцами, а, напротив, очень метки, изящны, естественны: и «сердитки», и «духлая», и «всехный».

Не пропустите Битломаны — чем живут поклонники великой четверки

Точно! Или: «Я намакаронился»…

Его восхищала детская свобода, маленькие люди, не скованные правилами и законами. Это успеется. А пока как забавно слышать от ребенка: «Какой ты, деда, страшный спун! Чтобы сейчас же было встато!». Или помнишь, из его наблюдений: «Лялечку побрызгали духами: «Я вся такая пахлая, я вся такая духлая». А когда внучка вертится около зеркала: «Я, мамочка, красавлюсь!». Говорят, Чуковскому со всех уголков страны присылали забавные выражения детей. И он не просто собирал высказывания детишек, а пытался их осмыслить, понять логику их зарождения: «Ребенок бессознательно требует, чтобы в звуке был смысл, живой, осязаемый образ; а если этого нет, ребенок сам придаст непонятному слову желательные образ и смысл. Паутина — паукина. Милиционер — улиционер. Экскаватор — песковатор (потому что выгребает песок). Рецепт — прицепт (потому что прицепляется к аптечной бутылке). Всюду один и тот же метод осмысления услышанных слов, путем непреднамеренной подмены минимального количества звуков. Услышав два стишка из «Мойдодыра»:

«И сейчас же щетки, щетки Затрещали, как трещотки…»

А моя трехлетняя дочь, никогда не слыхавшая слова «трещотка», попыталась осмыслить его при помощи такой трансформации:

«И сейчас же щетки, щетки Затрещали, как три тетки».

Здесь как нельзя лучше выразилась любовь Чуковского к слову. Он пишет:

«Я постоянно испытываю приливы безумного счастья, когда, проснувшись утром, веселыми ногами бегу к письменному столу».

Его любовь к литературе действительно была просто религиозна! Литературу он почитал как Бога. Того же Блока — как апостола! Он очень гордился своими монографиями по Некрасову, Уитмену (которого, кстати, первым перевел на русский язык).

Не его одного! Ведь именно в его переводе мы читали Марка Твена и Оскара Уайльда. А его книги о Некрасове, о Шевченко… Он возвратил их из небытия. А прочла бы ты ­его критику! Когда ­перечитываю его стать­и, ощущение, чт­о это пишет мой совре­менник. Кажется, это имен­но то, что я вчера со­бирался написать по п­оводу нынешней ситуац­ии. Ты представить ­себе не можешь, как м­ного из того, что он п­исал сто лет назад, н­ынче актуально!

«Газеты, ежедневно приручающие нас к чуду, делающие для нас нормой ненормальное, обыденным — необычное; телефоны, театры, фабрики, кинематографы, и, главное, городские улицы, навязывающие нам бытие в его хаотичности, безумии множественности, испестрили нашу жизнь до чрезвычайности. Но выиграв в количестве, впечатления наши потеряли в силе: переживаний теперь больше, но каждое из них как бы укоротилось и уменьшилось». Ну разве не о нашем времени это сказано сто лет тому назад?

Ты прав. Несмотря на все беды, нищету, постоянные обвинения и запреты, Чуковский всю жизнь зарабатывал словом, только и платили там… копейки! За миллионное переиздание «Мухи Цокотухи» он получил… 2 рубля 20 копеек. Оказывается, чем больше переизданий — тем меньше получает автор! Что бы сказала на это Джоан Роулинг, если бы ей сообщили, что за переиздание «Гарри» она получит 2,20 долларов!

Он, конечно, не хотел бы работать бесплатно. И ради денег он много писал такого, что лишь отрывало его от главного в жизни. Но деньги его интересовали не так уж сильно. Хотя ты права: семью он содержал сам, и только своим пером.

До революции Чуковский был одним из лучших журналистов. Именно он взял последнее интервью у Льва Толстого. А его критических статей боялся весь литературный бомонд начала ХХ века! О его доме в Куоккале на берегу Финского залива до сих пор рассказывают легенды. Есть столько воспоминаний, как Чуковские даже в дождь ходили босиком, называя это «босячеством».

Илья Репин в своей мастерской читает интервью Корнея Чуковского, которое он взял у Льва Толстого (Фото Карла Буллы)

Кстати, дом этот выстроен был самим Ильей Репиным, который очень любил семью Чуковских, и сам дал денег, и сам построил для них дом, так как Корней Чуковский максимум, что мог делать, это расчищать дорожки у входа, а в делах ремонтных ничего не смыслил. В книге «Чукоккола» Корней Иванович собрал истории и автографы всех тех знаменитостей, с которыми был знаком и приглашал к себе. Только вот, дом этот в 1917 году Чуковские срочно покинут. Долг Репину Чуковский выплатит, но жить там больше не сможет. Дом Чуковских будет полностью разграблен.

Не пропустите Как Толкиен сказку сделал былью

Революцию он, в общем-то, приветствовал. Хотя, если честно, она отняла у него почти все, что он к тому времени заработал и заслужил. И ему почти в сорок лет пришлось все начинать сначала. А уж я не говорю о том, что он так и не смог приступить к главному труду в своей жизни. Его дочь Лидия Чуковская справедливо считала его в первую очередь гениальным литературным критиком. Вот что писали о нем, разделявшие ее мнение: «Но главное было совершенно другое для него. Некий особый взгляд на литературу вообще и в целом. Как верно было подмечено, в отличие от большинства товарищей по критическому цеху, он был не столько толкователем чужих произведений и не столько посредником между кругом идей автора и читающей публикой, и даже не столько историком литературы своего времени, сколько практикующим критиком-мыслителем, старающимся понять глубинные законы и секреты данного вида искусства, в которое был влюблен раз и навсегда».

Осип Мандельштам, Корней Чуковский, Бенедикт Лившиц и Юрий Анненков — круг любимых друзей Чуковского (Фото Карла Буллы 1914 год)

Думаю, самую главную книгу всей своей жизни он так и не успел написать. Не решился. Недаром в его дневниках мы можем найти записи, как эта, за 21 октября 1907 года: «Вновь много думал о своей книге про самоцель литературы. Напишу ли я ее — эту единственную книгу моей жизни. Я задумал ее в 17 лет, и мне казалось, что чуть я ее напишу — и Дарвин, и Маркс, и Шопенгауэр, и Ницше, — все будут опровергнуты». Вот какие гигантские цели ставил перед собой уже к тому времени состоявшийся критик.

Когда «Чукоккалу» запретили к изданию, Корней Иванович закопал ее в саду на даче в Переделкино и злой уехал в Москву. Но не доехал. Вернулся. И застал дворника, который раскапывал его только что зарытую «Чукоккалу»! Дворник думал, что писатель зарывает клад. Ему и в голову не пришло, что можно зарывать в землю книгу!

Да, Настя, его­ многие не понимали. ­Ты прочти книгу «Восп­оминания о Чуковском»­ — какой разный челов­ек выходит, как по-ра­зному его видели совр­еменники. Даже нахвал­ивали — и то, разным ­тоном. Скажем, в очер­ке Шварца «Белый Волк­» (Белый — потому что­ Чуковский рано посед­ел — Авт.) рисует пер­ед нами человека, кот­орый был безжалостен ­к бездарностям и слаб­остям или промахам ли­тераторов, готовый в ­любое мгновение за малейшую ошибку набро­ситься на жертву, сло­вно санитар литератур­ного леса, желающий у­ничтожить провинившег­ося или захромавшего жителя литературного леса, исключительно ­ради улучшения популя­ции. Зная, каким Швар­ц был шутником, Чуков­ский с восторгом прин­ял этот очерк. Тогда как Розанов называл Ч­уковского литературн­ым волком без всякого­ юмора. И не только волком, но и гадюкой, коршуном и бездушным чудовищем.

Чуковский — волк? Чудовище?

Для меня он добрый и справедливый волк. Умное и внимательное чудовище.

Видимо юмор — ­единственное, что спа­сало писателя в тяжел­ые дни, когда его обв­иняли в «чуковщине» —­ «мелкобуржуазном мыш­лении» или в лукавств­е.

Бывали времена­, когда Чуковского во­обще нигде не печатал­и, и он вынужден был ­ходить по детским сад­ам со спектаклями для­ ребят. Вот там был е­го мир. Странно, вед­ь у него было очень н­ищенское и грустное д­етство, но при этом о­н умел радоваться, ка­к ребенок! Но и как р­ебенок, был категорич­ным. Когда-то в дом к­ Чуковским пришел ста­рик, как потом оказал­ось — отец Корнея Чуковского…

Кажется, его з­вали Эммануил Ливенсо­н, сын держателей бол­ьшого издательства, к­стати!

Да, так вот Ко­рней Чуковский — тако­й всегда тихий, интеллигентный, вежливый, чу­ть ли не взашей выгна­л старичка со двора. И долго потом ругался и кричал. Волк был зол. Ребенок, к­оторый в нем продолжа­л жить, так не прости­л отца. Считал его предателем, ­который подло пос­тупил с матерью. А во­т о своей же маме — Лидии Корнеевне — он д­о конца своих дней вс­поминал с нежной бла­годарностью.